Я конечно же сменила колготки на запасные из сумки (спасибо, мама, за привычку класть туда все подряд). Отмылась. Поправила макияж. В зеркале смотрела на меня все та же «разведенка с прицепом», но уже слегка замаскированная под «сотрудницу, пытающуюся держаться».

Ровно в десять я стояла перед дверью его кабинета с распечатанным отчетом в дрожащих руках. Постучала.

— Войдите.

Его кабинет был таким, каким и должен был быть: просторный, минималистичный, все поверхности блестели. Ни одной лишней бумажки. Ни одного намека на личную жизнь. Он сидел за огромным столом, уткнувшись в монитор, и даже не поднял головы.

— Ярослав Викторович, отчет, — сказала я, делая шаг вперед.

— Оставь на столе, — бросил он, продолжая что-то печатать.

Я положила папку на указанный край стола. И замерла в нерешительности. Уйти? Стоять? В пронзительной тишине комнаты был слышен только стук его клавиатуры. И тут мое счастье решило напомнить о себе.

Из глубины моей сумки, которую я неосмотрительно взяла с собой, раздался звук. Не телефонный звонок. Нет. Звонок моего телефона был установлен на стандартную мелодию. А это было что-то другое. Что-то очень знакомое и в данный момент абсолютно ужасающее.

«Улыбнись и маши ручкой! Это-о-о друзья Смешарики!»

Громко. Задорно. На всю кабинетную тишину.

Ярослав Викторович замер.

Его пальцы остановились над клавиатурой. Он медленно, очень медленно поднял голову. Взгляд его упал на мою сумку, из которой неслась веселая детская песенка, а затем перешел на мое лицо, на котором, я уверена, была написана вся глубина моего отчаяния.

— У вас… — он сделал паузу, подбирая слова, — …на линии кто-то очень веселый.

— Это… Это не звонок, — пробормотала я, лихорадочно пытаясь засунуть руку в сумку и нащупать телефон. — Это… будильник с ума сошел.

«Вместе весело шагать по просторам!» — продолжал орать из сумки Крош, не ведая, что рушит карьеру своей поклонницы.

— Будильник, — повторил он. В его глазах появилось что-то новое. Не раздражение. Не холод. Что-то похожее на чисто научный интерес к абсурду. — В десять утра. Как предусмотрительно. А главное — вовремя.

Наконец-то мои пальцы нашли проклятый аппарат. Я выдернула его и с силой нажала на кнопку. Наступила блаженная тишина. Я стояла, держа в руке телефон в ярком силиконовом чехле с единорогом (подарок дочери), и чувствовала, как по щекам ползут алые пятна стыда.

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на столе и уставился на меня. Долгим, изучающим взглядом.

— Ковригина, — начал он наконец. — У меня к вам вопрос. Не по работе. Чисто из человеческого любопытства. Как вы… это все вообще успеваете? Утром — героическая битва с колесом. Потом — бурные диалоги с самой собой. Теперь — оповещение о начале хорошего дня от… кто это был? Смешариков? Когда вы, собственно, работаете? Или ваша жизнь — это один сплошной аврал, в который по недоразумению затесалась трудовая книжка?

Его тон был ровным, почти бесстрастным.

Но каждое слово било точно в цель.

Я сжала телефон так, что чехол затрещал. Внутри все кричало от унижения и злости. Но где-то в глубине, под всем этим, пробивался тонкий росток отчаяния. Потому что он, этот чурбан в идеальном пиджаке, только что сформулировал главный вопрос моей жизни. И у меня не было на него ответа.

Он ждал.

И в этой тишине, пахнущей дорогим деревом и безысходностью, я поняла, что сейчас от моего ответа зависит если не все, то очень многое.

Можно было расплакаться.

Можно было огрызнуться.

Но я посмотрела на свой телефон с дурацким единорогом, вспомнила Сережины ручонки и Катино упрямое личико, и где-то нашла остатки стержня, который когда-то был во мне.

Я выпрямила спину и подняла на него взгляд.

— Я успеваю, Ярослав Викторович, — сказала я тихо, но четко. — И отчет будет в порядке. Мой аврал за дверью этого кабинета. Здесь — я сотрудник. И вы свое списание получите. В срок.

Он смотрел на меня, не меняясь в лице. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Удалите тогда этот… героический саундтрек из своего телефона. Он мешает концентрации.

— Нет, — прошептала я и покачала головой.

— Вы уверены в своем ответе?

— Вы уверены в своем ответе? — его бровь поползла вверх. Никакой злости, только нарастающее удивление и всё тот же научный интерес.

— Совершенно уверена, Ярослав Викторович, — голос окреп, перестал дрожать. Внутри что-то щелкнуло. Если уж сегодня был день тотального провала, можно хотя бы постоять за самое дорогое. — Это… это не просто звонок или будильник. Это будильник моей дочери, Кати. Она его сама поставила на мой телефон. «Чтобы мама на работе не грустила и улыбалась». Она считает, что Смешарики — лучшие психологи. Я не могу это удалить. Это мой щит. Мое напоминание о том, для кого я все это делаю. И знаете что? Иногда он действительно помогает.

Я произнесла это на одном дыхании, глядя ему прямо в глаза, ожидая взрыва, сарказма, приказа.

Но он молчал.

А потом… углы его губ дрогнули. Не нервный тик. Настоящая, чуть заметная улыбка тронула его строгие черты. Она была неожиданной и странно его преобразила — лицо стало моложе, менее каменным.

— Щит и напоминание, — повторил он задумчиво. — Оригинальная точка зрения. Не самая профессиональная, но… честная. Ладно, Ольга. Оставляйте своих ушастых психологов, — он махнул рукой, давая отмашку. — Идите. Работайте. И… Ковригина?

— Да?

— Сражаться за такую мелочь… Это требует характера. Уважаю. Теперь направьте этот характер на что-то полезное для магазина.

Я кивнула, не веря своим ушам, и почти вылетела из кабинета. На душе было странно: словно я прошла через испытание и неожиданно получила медаль «За мужество».

Настроение, подкрепленное этой маленькой, абсурдной победой, продержалось ровно до обеда.

В коридоре, возле кофейного автомата, меня перехватил Артем из отдела закупок. Гадкий, самоуверенный, с запахом дорогого парфюма, который пытался перебить запах его пошлых шуток.

— Оленька, одинокая и прекрасная! — радостно воскликнул он, блокируя мне путь. — Куда бежишь? Давай выпьем кофе, обсудим… перспективы.

— Артем, у меня обед ровно тридцать минут, и мне нужно все успеть, — попыталась я вежливо уклониться, делая шаг в сторону.

— Да брось ты эту свою работу, — он схватил меня за запястье, его пальцы сдавили кожу. — Такая женщина не должна пахать как лошадь. Я знаю, тебе тяжело одной. Давай я помогу… в моем арсенале есть масса способов.

— Я не сомневаюсь, — резко ответила я.

Его лицо приблизилось, дыхание пахло кофе и наглостью.

— Ну что, сладкая? Один поцелуйчик для начала?

Отвращение волной подкатило к горлу.

— Артем, отпусти меня. Сейчас же, — прозвучало холодно и решительно. Я попыталась вырвать руку, но он только сильнее сжал пальцы.

— И чего ты ломаешься? — его тон сменился с заигрывающего на раздраженный. — Разведенка с двумя малолетками, а нос задираешь. Кто на тебя, дойную корову, кроме меня позарится? Я делаю тебе одолжение!

В этот момент из-за угла появился Ярослав. Он шел, что-то объясняя своему заместителю, и его взгляд автоматически скользнул по нашей сцене. Увидел мое перекошенное от боли и гнева лицо. Увидел руку Артема на моем запястье.

Все произошло за секунды.

Ярослав не закричал. Он даже не ускорил шаг. Он просто изменил траекторию и встал рядом с нами, нависая над Артемом всей своей «горой в пиджаке».

— У вас какие-то проблемы с пониманием слова «нет», Семенов? — его голос был тихим, как шипение лезвия, рассекающего воздух. В нем не было крика. Была абсолютная, не оставляющая сомнений уверенность.

Артем вздрогнул и разжал пальцы, будто обжегшись.

— Ярослав Викторович! Мы просто… шутили…

— На рабочем месте не шутят, хватая сотрудниц за руки, — отрезал Ярослав. Его взгляд, холодный и тяжелый, пригвоздил Артема к месту. — Это называется «недопустимое поведение». А то, что вы сейчас ляпнули… — он сделал паузу, — …является оскорблением. Вы хотите, чтобы я оформил это официально? Или вам хватит устного выговора и необходимости принести Ковригиной публичные извинения прямо здесь, при свидетелях?