Алексей на мгновение опешил и сделал шаг назад, но потом, собравшись с духом, выпрямился.

— А, это тот самый… Мы просто с бывшей женой беседуем. Старые грешки вспоминаем.

— На территории моего магазина вы можете беседовать исключительно о товарах, представленных в ассортименте, — отрезал Ярослав, останавливаясь в метре от него. Его физическое присутствие, его рост и собранная, готовая к действию энергия заставили Алексея инстинктивно отступить еще на полшага. — Всё остальное, особенно в таком тоне и с такими формулировками, я расцениваю как хамство, домогательство и причинение морального вреда моему сотруднику на рабочем месте.

— Твоему сотруднику? — фыркнул Алексей, пытаясь сохранить браваду. — Да она…

— Она — старший мерчендайзер отдела и ценный специалист, — голос Ярослава стал тише, но от этого только опаснее. — А вы — постороннее лицо, которое мешает работе. Вы либо немедленно извиняетесь перед Ольгой Антоновной и покупаете что-нибудь, желательно самое дорогое, что есть в этом отделе. Либо я вызываю охрану и составляю на вас протокол о нарушении общественного порядка с дальнейшей передачей в правоохранительные органы. Учитывая мои связи, вам обеспечена беседа в участке и административный штраф. Как минимум.

Он говорил спокойно, без криков и угроз. В его словах чувствовалась уверенность и контроль над ситуацией. Алексей побледнел и посмотрел на меня, потом на Витю, который шел к нам, скрестив руки на груди. Лицо Ярослава было каменным и серьезным.

— Да пошла ты… — буркнул он уже без прежней уверенности, развернулся и быстрым шагом, почти бегом, направился к выходу, споткнувшись о ножку выставочного умывальника.

Тишина в отделе стала оглушительной. Я стояла, сжимая планшет так, что пальцы побелели, стараясь сдержать дрожь в коленях и подступающие слёзы. Позор, гнев, унижение — всё накрыло с новой силой.

— Витя, проследи, чтобы этот господин покинул территорию гипермаркета, — абсолютно спокойно сказал Ярослав, не отрывая от меня взгляда. — И закройте отдел на пятнадцать минут на санитарную обработку.

Потом он шагнул ко мне.

— За мной, — сказал он коротко, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ, от которого невозможно было ослушаться.

Я, как автомат, пошла за ним по коридору, не видя ничего перед собой. Мы вошли в его кабинет. Дверь закрылась с тихим щелчком. И как только этот щелчок раздался, всё внутри рухнуло. Слёзы, которые я с таким трудом сдерживала, хлынули потоком. Я закрыла лицо руками, подавленно всхлипывая, чувствуя, как меня всю трясёт от нервной дрожи.

Я услышала, как он подошёл. Потом его руки легли мне на плечи — твёрдо, но нежно.

— Всё, Оля. Всё, уже всё. Он ушёл.

Его голос был совсем другим — низким, тёплым, успокаивающим. Он медленно развернул меня к себе и, не говоря больше ни слова, просто притянул к себе. Я уткнулась лицом в ткань его рубашки, в тёплое, твёрдое плечо, и дала волю слезам. Он не гладил меня по голове, не говорил пустых утешительных слов. Он просто стоял и держал, одной рукой обнимая за плечи, а другой прижимая к себе, давая мне выплакать весь стыд, всю накопившуюся боль и унижение.

— Прости… — выдавила я сквозь рыдания. — Я не хотела… мне так стыдно…

— Ты не должна извиняться, — тихо, но очень чётко сказал он мне прямо в волосы. — Это он должен. И он извинится. Я прослежу за этим.

Постепенно рыдания стали стихать, осталась лишь тихая дрожь и мокрое от слёз пятно на его рубашке. Я попыталась отстраниться, но он не отпустил, лишь ослабил хватку. Я подняла на него заплаканное, опухшее лицо.

И тогда он сделал то, чего я совсем не ожидала. Он мягко, почти невесомо, прикоснулся губами к моей мокрой щеке, смывая след одной из слёз. Потом к другой. Его прикосновения были такими нежными, такими бережными, что сердце замерло.

— Никто больше не посмеет тебя обидеть, — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от моих. — Никто. Ни бывшие мужья, ни бывшие жены. Ты под моей защитой теперь. По контракту и… по велению сердца.

И прежде чем я успела что-то понять, он наклонился и поцеловал меня. Не в щёку. Не в лоб. Он коснулся моих губ своими — мягко, вопросительно, давая мне время отстраниться.

Но я не отстранилась.

Наоборот, я потянулась к его теплому прикосновению, к твердой уверенности, к якорю в бушующем море стыда и боли.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, он смотрел на меня своими пронзительными, но теплыми глазами.

— Анкерные болты двенадцать на сто, — хрипло сказала я, не в силах придумать ничего умнее.

Он рассмеялся, коротко и глухо, и снова прижал меня к себе.

— Чёрт с ними, с болтами. Ты — моя самая сложная и самая важная сделка, Оленька. И я не собираюсь её срывать. Никогда.

Ярослав

Я наблюдал за ней всю смену. Она держалась молодцом: отвечала на вопросы покупателей, даже улыбалась. Но я видел её стеклянный взгляд и напряжённые плечи.

После визита бывшего на её лице не осталось и следа уверенности. Она снова стала той загнанной женщиной, только теперь её унизили публично. И виноват был я. Я втянул её в эту игру, выставил на всеобщее обозрение, сделал её мишенью.

Мысли об этом жгли изнутри. Контракт, договорённости, деловое партнёрство — всё это рассыпалось в прах перед простой человеческой правдой: я её подвёл. Дал слабину. Допустил, чтобы её больное прошлое ворвалось в её настоящее и растоптало её на моей же территории.

Поэтому, когда рабочий день подошел к кону, я не спрашивал. Я подошёл к её отделу, взял её сумку и куртку и сказал твёрдо:

— Поедем со мной.

Она лишь кивнула, безропотно, как солдат, отправляющийся в последний бой.

Всю дорогу, что мы ехали к моему лофту она молчала, глядя в боковое окно. Разговоры о работе не помогали отвлечься и я плюнул на эти попытки. Я припарковался у входа в здание бывшей фабрики, теперь это был элегантный кирпичный комплекс с консьержем. Она посмотрела на него равнодушно.

— Мы приехали, — сказал я, открывая перед ней массивную металлическую дверь, ведущую прямо в лифт.

Подъём на последний этаж занял несколько секунд. Дверь лифта открылась прямо в квартиру. В просторное, пустое пространство с панорамными окнами во всю стену. Вечерний город лежал внизу, как разбросанные драгоценности.

— Входи, — сказал я, и эхо разнеслось по голым стенам.

Она переступила порог и замерла. Её взгляд скользнул по полированному бетонному полу, по грубой кирпичной кладке одной из стен, по гигантской чёрной люстре, свисающей с потолка высотой в шесть метров. На втором этаже, на антресолях, виднелся только стеклянный парапет и дверь в спальню. Вся мебель была минималистичной, дизайнерской, расставленной с геометрической точностью. Ни пылинки. Ни намёка на жизнь.

— Вот, — я развёл руками, чувствуя внезапную, острую неловкость. — Здесь достаточно места. На антресолях две спальни. Можно одну для мамы, одну для нас. Внизу — гостиная, еще одна закрытая комната… эмм… для детей, кухня-студня, тут же можно детскую зону организовать. Санузел, ванная комната — обе большие. Терраса.

Я говорил, как риелтор на показе, перечисляя квадратные метры и преимущества. Она слушала молча, медленно проходя по залу. Её шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Она остановилась у огромного белого дивана, похожего на арт-объект, и провела ладонью по холодной коже.

— Здесь… очень чисто, — наконец сказала она тихо.

— Уборщица приходит три раза в неделю, — поспешил я добавить, всё ещё играя в заботливого хозяина.

— Да, — она кивнула. — Чисто. Как в операционной. Или в музее современного искусства, где нельзя трогать экспонаты.

Она усмехнулась и я поймал ее улыбку, на сердце стало легче.

Оля подошла к камину, в котором никогда не горел огонь, только декоративные чёрные поленья. Потом к стеллажу, где рядами стояли книги в идеальном порядке и пара дизайнерских ваз. Ни одной личной безделушки. Ни одной фотографии. Ни одного намёка на то, что здесь кто-то живёт. Любит. Существует. Дышит.