Я пригибаюсь, готовый произнести заклинание, прыгнуть или ударить парня, который только что вошел. Он довольно молод. Лет тридцати с небольшим. Каштановые волосы, зеленые глаза, очки. На нем медицинский халат, в руках черная сумка — как будто я на это поведусь.

— Ради бога, положи эту штуку, пока не покалечился, — говорит он. — Что за халтуру ты тут пытаешься сделать?

— Я не знаю, кто ты такой, но у тебя есть пять секунд, прежде чем я начну отрывать тебе конечности.

— Все в порядке, Эрик. Доктор Хиллиард со мной. — За ним в комнату входит Аттила Вертер. — Я подумал, что тебе не помешает профессиональный осмотр.

— Последний врач сказал, что у меня поврежден мозг.

— И он был прав, — говорит Хиллиард. — Ты что, серьезно пытаешься себя зашить? У тебя вообще есть обезболивающее?

— Ты не умеешь общаться с пациентами.

— Хорошо, что ты не в постели. А теперь положи эту чертову штуку, чтобы я мог посмотреть.

Я делаю, как он говорит, складываю бритву и кладу ее на стол.

Хиллиард осматривает меня, просит подвинуться, чтобы лучше рассмотреть пару порезов, которые я не заметил.

— Ладно. Это просто, — говорит он. — Если хочешь сам себя зашить, вырубись.

— Я оставляю это на усмотрение профессионала.

— О, так я профессионал? Спасибо, что заметил. Закрой глаза, сделай глубокий вдох и заткнись.

Я чувствую вспышку магии, когда он произносит заклинание.

— Я буду жить, док?

— Только если ты, черт возьми, заткнешься, как я тебе и говорил. Ладно, открывай глаза. — Он что-то печатает в телефоне. А может, кому-то пишет и присылает фотки своего члена, я не знаю. — Да, ты будешь жить, — говорит он. — Тебя хорошенько потрепало, но сотрясения нет. Хотя все тело в синяках. Одна почка сильно пострадала. Возможно, несколько дней будешь мочиться кровью. Не переживай. У тебя ушиб левого реберно-позвоночного хряща, так что постарайся пару дней не ударяться этой стороной, иначе одно из ребер треснет. Прими ибупрофен и приложи лед к тому месту, где болит. В остальном ты на удивление здоров.

— На удивление?

— Сколько тебе лет?

— Зависит от того, как на это посмотреть. Пару тысяч лет, почти пятьдесят или чуть больше месяца.

— Все твои люди такие же доставучие? — спрашивает он Вертера.

— Я бы сказал, что ему около месяца. Его умственные способности вполне соответствуют возрасту.

— У него нет никаких повреждений, которые я ожидал бы увидеть у человека с такой внешностью. Ни бляшек в сосудах, ни рубцов, ни повреждений от солнца. — Он поворачивается к Вертеру. — Ты уверен, что он человек?

— Более или менее, — отвечает тот.

— Ладно. Вместо того чтобы прокалывать кожу иглой с ниткой, мы сделаем все правильно. — Он кладет одну руку примерно на 2,5 см над каждым срезом на ребре, произносит заклинание, и я чувствую странное ощущение, как будто застегивают молнию на куртке.

Срезы затягиваются новой розовой кожей. Он заклеивает все пластырем-стяжкой, а поверх него прозрачными пластырями.

— Этому еще нужно зажить, — говорит он. — Заживет быстро, может, за четыре-пять дней, но только если ты не будешь лезть на рожон. Если снова ввяжешься в драку, гарантий нет.

— Спасибо, — говорю я.

— Да ладно, чего там. Аттила, еще что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо, Уолтер. Я ценю, что ты так быстро приехал.

— Не за что. А ты, — он оглядывает меня с ног до головы, — не знаю, кто ты такой, но ты меня пугаешь. — Он берет свою сумку и протискивается мимо Вертера.

— Что это вообще было?

— Уолтер мой лечащий врач, — отвечает Вертер. — Он бывает резок, но хорошо делает свою работу.

— Если это резкость, то я не хочу знать, что значит "придурок".

— Есть поговорка про горшки и чайники, — говорит Вертер, — но я сейчас не помню, какая именно.

— Отлично. Да, я тебя понимаю. И спасибо тебе. — Мне немного непривычно, что не нужно зашивать себя самому, но я не против.

Вертер подходит к скамье, чтобы посмотреть на бритву.

— Можно? — спрашивает он.

Я беру ее в руки, разворачиваю. По большей части она выглядит как обычная бритва. По крайней мере, форма у нее как у опасной бритвы. Рукоятка из перламутра с латунной фурнитурой, на лезвии узор в виде спиралей, как на дамасской стали. На лезвии вырезана строка рун на незнакомом мне языке.

— Я сто лет ее не видел, — говорит Вертер. — Знаешь, мы не просто так ее спрятали.

— Я как раз хотел тебя об этом спросить. Вы с моим дедом построили хранилище, верно?

 — О, там была целая команда, — отвечает он. — К сожалению, большинство из них погибли на войне. — Он складывает лезвие и кладет его обратно на скамью. — Большинство вещей оттуда привезли из Англии после войны. Некоторые из самых опасных предметов мы перевезли после Дюнкерка. Например, эту бритву.

— Не волнуйся, я положу ее обратно в коробку, из которой достал, — говорю я.

— Нет, я думаю, этого не случится, — отвечает Вертер.

— Звучит зловеще. — Я хватаю из стопки тонкое полотенце, захожу в душ и задергиваю занавеску. Напор воды слабый, но, как бы мне ни нравилось ходить весь в крови, это начинает надоедать. Я даю воде немного стечь на штаны, прежде чем попытаться их снять.

— Ты первый, кто воспользовался этой бритвой за сто с лишним лет, — говорит Вертер. — Ты пролил с ней кровь. Ты убивал с её помощью. Она освящена и связана с тобой. Она твоя, хочешь ты того или нет. Она всегда будет рядом, где бы ты ни был.

— Что, как щенок?

— Да, я слышал, что его так описывают. Или как очень надоедливую кошку. Будь осторожен с теми, кому ты его даришь. Одно неверное движение и они могут убить себя, просто открыв её.

— А что будет со мной? Я что, отрублю себе руку, если порежусь большим пальцем?

— С тобой все будет в порядке. Ты даже можешь ей бриться, если хочешь. Если ты не хочешь, чтобы она убивала, она и не будет.

— Что ж, это удобно.

Лучше, чем нацистский пистолет-убийца, который хочет убивать все подряд. У меня был Браунинг повышенной мощности времен войны, до того как бельгийцы начали саботировать работу собственных заводов. Он еще не заговорил со мной, но был чертовски близок к этому. Я чувствовал его эмоциональное состояние, и оно никогда не было хорошим. Пистолет был уничтожен, когда я убил Дариуса. Скатертью дорожка.

— Я здесь не для того, чтобы говорить с тобой о мертвецах и острых лезвиях, — говорит Вертер. — Я хотел спросить: "И что теперь"?

— Ну, я пойду приведу себя в порядок, надену штаны. Может, схожу за бургером или еще куда-нибудь. — Я понимаю, о чем он, просто не хочу об этом думать.

— Ты только что убил одного из самых могущественных магов во всей Западной Европе, действуя от имени дочери одного из самых могущественных магов в Северной и Южной Америке, на глазах у как минимум двадцати тысяч человек, а еще два-три миллиона смотрели бой на скрытых каналах YouTube.

— Черт.

Я знал, что будет плохо. Но не думал, что настолько.

— Действительно. Не думаю, что ты теперь можешь называть себя аполитичным, — говорит он. — И что теперь?

Хороший вопрос. С тех пор как я вернулся, моя жизнь перевернулась с ног на голову. А теперь она резко свернула налево, на территорию, о которой я имею лишь самое поверхностное представление.

Сколько бы я ни смывал воду с волос, она все равно стекала на пол душевой, окрашенная в тусклый ржавый цвет. Была ли такая проблема у Элизабет Батори? Да ну его. Я заканчиваю и вытираюсь полотенцем.

— Это ты мне скажи, — говорю я. — Я не понимаю, что все это значит на самом деле. Я знаю, что у меня уже была репутация.

— В Лос-Анджелесе, безусловно. А теперь она распространится на весь мир. Сейчас люди пытаются понять, кто ты такой, откуда ты взялся, правдивы ли слухи о тебе и стоит ли их бояться.

— Если среди этих слухов есть хотя бы один про то, что у меня член как у медведя, то я не против.

— Многие тебя уважают, независимо от того, нравится ты им или нет. А еще больше людей просто напуганы. И некоторые попытаются напасть на тебя, чтобы заявить о себе. Мне бы не хотелось, чтобы ты погиб, как какой-нибудь стрелок с Дикого Запада.