Через какое-то время Маттео опустил руку ей на плечо, слегка потянул вверх, заставляя поднять взгляд. Его глаза блестели, тёмные, почти чёрные.

—Ты уверена, что не хочешь… сверху?

Этот вопрос ударил по ней, как вспышка. Она сама сгорала от желания, ей хотелось его так сильно, что в висках стучало. Но реальность вернулась резким холодком — её месячные.

Алёна чуть запнулась, прикусила губу, отвела взгляд:

— Хочу… но не могу. Сегодня.

Он замер на секунду, будто что-то осмысливая. И вместо разочарования — его взгляд стал мягче, теплее, даже нежнее, что заставило её сердце пропустить удар.

— Está bien… — прошептал он. — Всё хорошо.

И он наклонился к ней сам. Снова поцеловал — так, будто хотел забрать всё напряжение, которое она почувствовала в этот момент. Его рука скользнула по её талии, по бедру, возвращая ей ощущение желания, но уже другого — спокойного, уверенного, принимающего.

Алёна продолжила ласкать его руками и губами, и Маттео быстро снова утонул в этом. Его дыхание стало рваным, тело напряглось до предела. Он почти не говорил — только тихо выдыхал её имя и сжимал её затылок или талию, будто боялся потерять ощущение её тепла.

Когда он дошёл до финала, он выдохнул глубоко, с каким-то сдержанным стонами, весь напрягся и почти бессильно прижал её к себе, будто в ней искал опору. Его лицо смягчилось — в нём появилась эта редкая для него тёплая открытость, которую она видела только в самые искренние моменты.

Маттео провёл ладонью по её щеке, чуть улыбнулся — устало, счастливо, по-мужски довольный. Будто говоря ей без слов:

“Да. Я хотел тебя. Очень. И сейчас — счастлив.”

Пассажирское сиденье было опущено, Маттео полулежл, крепко прижимая к себе Алену. Они начали мягко разговор о планах, о жизни, о небольших вещах. Алёна слушала больше, чем говорила, наслаждаясь этим ощущением доверия, близости и понимания, и ей было достаточно просто быть рядом с ним, ощущать его руки и дыхание.

И вдруг он спросил:

— ¿Hace mucho que estás casada?

Давно ты замужем?

Алена вздрогнула. Но почему-то именно в эту минуту ей захотелось ответить честно, без красивостей.

— Я… не замужем.

Она повернулась к нему и сказала твёрдо, почти шепотом.

— Мы не расписаны. Он просто сделал предложение. Документы ещё даже никто не подавал. По сути… мы просто жених и невеста.

Она увидела, что его взгляд изменился. Как будто что-то вспыхнуло. Он поднял глаза… и в них впервые не было ни осторожности, ни дистанции — только чистая, неприкрытая эмоция.

— ¿Ah, sí?

Он наклонился чуть ближе, почти улыбнулся.

— Entonces… todavía tengo una oportunidad.

Значит… у меня ещё есть шанс.

У Алены внутри всё упало.

Она не знала — как реагировать, что сказать, как дышать. Она растерянно улыбнулась, чуть отвела взгляд.

— А ты… давно женат? — спросила она, просто чтобы увести разговор, восстановить воздух между ними.

— Casado? Yo?

Он покачал головой.

— No. Para nada. Solo vivimos juntos.

Женат? Я? Нет. Совсем нет. Мы просто живем.

Он говорил мягко, спокойно, но в голосе прозвучала усталость.

— Yo no quiero casarme. No así. No con ella.

Я не хочу жениться. Не так. Не на ней.

Алена почувствовала, что он хочет сказать больше… и действительно — что-то в нём открылось.

— Una vez… sí, estuve casado.

Однажды… да, я был женат.

При этих словах он напрягся, будто воспоминание было неприятным.

— Fue una muy mala experiencia.

Это был очень плохой опыт.

Он говорил быстро, на своём живом гватемальском испанском, и Алена улавливала не каждое слово — но эмоции слышала чётко.

Их брак был словно бесконечный конфликт — где ему приходилось оправдываться за всё, даже за своё дыхание.

Он ещё что-то рассказывал — сухие, резкие фразы, которые звучали как следы старых шрамов. И она поняла главное: ему было больно. И он больше не хочет брака как клетки.

Он замолчал так же внезапно, как начал говорить. Опустил взгляд. И Алена не стала переспрашивать, не стала лезть в детали. Но в этой минуте между ними возникло то, что потом стало мучить обоих: не страсть, не влечение — а опасная, настоящая близость.

Когда они попрощались, договорившись увидеться в среду, Алёна чувствовала, что внутри всё ещё бурлит, но уже иначе — с лёгкой надеждой, с ощущением, что между ними происходит что-то настоящее, а не иллюзия.

Оставшееся время до среды Алёна жила словно в замедленном кадре. Неспешно складывала в чемодан вещи, выбирала подарки родным, перебирала в руках ткань платьев, книги, сувениры — и всё это происходило как будто под плёнкой, под тихим невидимым гулом, который не прекращался ни на минуту. Этот гул был ожиданием. Среды.

С одной стороны, ей действительно хотелось уехать. Повидать своих, пройтись по московским улицам, побыть наедине с собой, наконец-то вдохнуть спокойно, без ежедневного напряжения, которое она носила в себе столько месяцев. Но стоило ей представить аэропорт, маршрут, взлёт, пересадку, расстояние… как что-то внутри обрывалось. Не болезненно — а так, как рвётся тонкая шёлковая нить.

Потому что ей совсем не хотелось уезжать от Маттэо.

Если быть с собой честной, до конца, глубоко — в самом тихом и неосвещённом уголке сердца — жить без него рядом даже несколько дней казалось ей пугающе тоскливым. Неприятно пустым. Несмотря на то, что они почти не переписывались, несмотря на полное отсутствие соцсетей, несмотря на то, что порой казалось — всё их взаимодействие построено на неожиданных встречах, взглядах, случайных касаниях и чем-то странном, что висело между ними и не поддавалось словам.

Неважно. Всё равно ей не хотелось исчезать из его пространства.

Но рядом — фоном, как противоположный берег — стояла другая мысль. Обжигающая, тёмная, давящая: Хавьер. Его ожидания, его доверие, его место в её жизни. И это чувство вины, которое давило на неё всё сильнее. Оно уже не просто тихо дёргало изнутри — оно нарастало, как прилив, который грозит смыть всё, что она так отчаянно пыталась удержать.

Поэтому где-то в глубине, под слоями желания, страсти и предвкушения среды — Алёна ощущала странное облегчение оттого, что скоро улетит. Как будто расстояние — единственное, что может вытащить её из этой воронки. Дать ей дышать. Дать ей хотя бы попытаться разобраться в себе и не разрушить всё вокруг.

Она убеждала себя: там, далеко, она сможет всё разложить по полочкам. Она должна! Понять, что происходит. Признаться себе честно — чего она хочет на самом деле. И не изнутри этого жара, не из его глаз, его запаха, его голоса, от которого у неё каждый раз буквально подкашивались колени… а холодной головой.

Иногда ей даже казалось, что после среды — после того, что должно было случиться — возможно, ей стоит поставить точку. Красивую, правильную, почти мудрую. Получив, чего она так долго боялась и так долго хотела одновременно — просто отпустить. Стать снова «правильной»: хорошей невестой, будущей женой, человеком, который держится за стабильность, за дом, за спокойствие.

Но как бы она ни старалась убедить себя в этой версии — сердце всё равно болело. Как будто знало: никакой точки там не будет. Что бы она себе ни обещала.

Среда неумолимо приближалась. Неизбежная, как прилив. Желанная, как запретный сон. И пугающая до дрожи — потому что могла изменить всё.

Утро наступило тихо, будто само пыталось не спугнуть дрожащие под кожей ожидания. Алёна проснулась рано — ещё до будильника. Просто открыла глаза и сразу почувствовала, как что-то тяжёлое, горячее и сладкое потянуло внутри груди.

Сегодня. День, которого она ждала и боялась почти с одинаковой силой.

Она старалась двигаться неторопливо, почти ритуально. Душ, долгий, как попытка успокоить мысли. Уход за кожей — тщательный, почти медитативный. Лёгкие ароматные средства, знакомый запах духов на запястьях, ровная, аккуратно уложенная прядь за прядью причёска.