Как его рука скользит к её затылку, как пальцы осторожно перебирают её волосы.

Она ответила ему так же, сдерживая дрожь. И в этом поцелуе исчезло всё: страх, сомнения, здравый смысл.

Он отстранился только на мгновение, будто проверяя, не оттолкнёт ли она его.

Она не оттолкнула. Тогда его ладонь осторожно опустилась ниже — к её шее, к ключицам. Она почувствовала, как его пальцы дрогнули — он тоже боялся перейти границу. Он не торопился, словно спрашивал её тело: можно? И она сама приподняла подбородок — ответ был очевиден. Его пальцы медленно прошли ниже, коснувшись края её блузки. Он будто замер — секунду, две. Алёна слышала его дыхание.Чувствовала, как внутри него борются желание и страх обидеть. Он осторожно расстегнул первую пуговицу. Её сердце билось так, будто она сорвалась с высоты и летит вниз.

Когда его губы коснулись её шеи, Алёна тихо вдохнула — как будто это прикосновение отозвалось где-то внизу живота. Она не понимала, как так быстро произошло, что они оказались в этом месте — но каждый миг был таким естественным, будто всё это давно должно было случиться.

Когда он опустился ниже, к её груди, она сжала пальцы в его плечо — не от страха, а от того, насколько сильно хотела его.Его рука медленно скользнула к её шортам.

Фаланги пальцев прошли по ткани так осторожно, что у неё дрогнуло всё внутри.

И снова — пауза.

Он смотрел ей в глаза.

Скажи, если нельзя.

Скажи, если я ошибаюсь.

Скажи, если это слишком.

Но Алёна только кивнула — почти незаметно.

Его пальцы коснулись её кожи, и она тихо выдохнула, прикусив губу.

Она не помнила, когда в последний раз ощущала что-то настолько живое.

И тут он сам отстранился — быстро, неловко, как будто боялся потерять контроль. Он глубоко вдохнул и, не говоря ни слова, стянул штаны и бельё.

Алёна смотрела на него — и впервые увидела, что он тоже растерян.

Не самоуверенный соблазнитель.

Не мужчина, который знает, что делает.

А человек, который так же боится сделать лишнее движение, так же волнуется, так же дрожит от того, что происходит.

Он сказал тихо, почти шёпотом:

— ¿Quieres… subir?

Хочешь… сесть сверху?

Она застыла. Не поняла, что он хочет, что от неё ждёт, что она должна сделать. Он ее не раздел.. Начать самой стягивать с себя одежду? Она растерялась.

Внутри всё споткнулось — и в этот момент она выбрала единственное, что казалось ей естественным. Она наклонилась — и коснулась его губами, затем ниже. Ему не нужен был перевод. Он сразу понял. Она чувствовала, как он напрягся, как его рука коснулась её плеча — будто он хотел сказать «остановись», но не сказал.

И в какой-то момент его дыхание сорвалось, стало прерывистым, и он сдавленно выдохнул — и кончил ей в рот.

Алёна даже не успела подумать.

Всё произошло так быстро, так естественно, что она просто проглотила, ошарашенная собственным поступком.

“Господи… что я делаю?.. Что он подумает?.. Что теперь? Он же подумает, что я какая-то проститутка, которая это делает со всеми в машине..”

Но Маттео резко наклонился и поцеловал её — в губы, мягко, очень нежно. Как будто хотел сразу стереть её страхи. Он провёл рукой по её талии.

И, не давая ей ни секунды почувствовать себя неловко, снова скользнул пальцами к её шортам.

На этот раз нежнее.

На этот раз — чтобы дать ей то же, что она дала ему.

Алёна зажмурилась, прижавшись лбом к его плечу, и позволила этому произойти.

Когда волна накрыла, она тихо выдохнула его имя — и он услышал.

Некоторое время они просто сидели — дыша, успокаиваясь, словно боялись разрушить хрупкую, тёплую тишину.

— Такая тренировка мне нравится, — сказал он наконец с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить воздух.

Она рассмеялась — тихо, с облегчением.

- Сколько тебе лет? - вдруг неожиданно спросил Маттео.

У Алены округлились глаза. Настолько этот вопрос был неожиданным и даже неуместным.

— Серьёзно? - она подняла на него брови.

Он смутился, но усмехнулся.

— Ну… мне стало интересно. Но можешь не отвечать, если не хочешь.

— Мне тридцать восемь, — ответила она.

— А мне… угадай, — поддел он, возвращая лёгкость.

— Тридцать пять? — предложила она.

Он покачал головой.

— Cuarenta. Сорок.

Она удивлённо моргнула.

— Ты шутишь?

— Нет, — улыбнулся он. — Почему?

Она покачала головой.

— Просто… ты кажешься младше.

— А ты… — он наклонился ближе и прошептал в её губы, — …кажешься опаснее.

Она тихо рассмеялась. Он тоже.

Между ними стало легче.

Но в глубине — всё равно горело.

Перед тем как выйти, он коснулся её руки.

— Lunes, doce y media. Понедельник. 12:30.

— Будешь?

Алёна посмотрела на него — прямо, честно.

— Да. Буду.

Он улыбнулся так, что у неё снова дрогнуло сердце. И ушёл. А она сидела ещё минуту — пытаясь понять, как теперь жить с тем, что между ними случилось.

Но одно она знала точно: она не жалеет.

Ни секунды. И она хочет большего. Она хочет его целиком, всего…

Несмотря на тихую дрожь счастья, которая ещё жила в теле после прикосновений Маттео, Алёна всё равно просыпалась утром с тем же холодным уколом где-то под сердцем.

Она не жалела о том, что произошло между ними. И не могла пожалеть — слишком сильным было притяжение, слишком живым было ощущение, что её жизнь на секунду сместилась с привычной оси. Но за этим всегда поднималась волна — глухая, тяжёлая, как раскачавшаяся глубина озера перед бурей.

Она продолжала улыбаться сама себе, когда вспоминала, как Маттео смотрел на неё… но уже через минуту в отчаянии закрывала лицо ладонями. Потому что рядом с ней спал Хавьер.

И то, что она делает, — не просто ошибка. Это выбор. Осознанный, неправильный, но почему-то всё равно — неизбежный. Иногда ей казалось, что она идёт против каждого своего принципа, которыми столько лет гордилась. Верность, честность, уважение…

Она сама разрушала всё это, как будто стояла и смотрела, как ломается тонкий стеклянный мост под ногами — но не могла отступить назад.

И каждый раз, когда она садилась раскладывать карты, на вопрос о Маттео неизменно выпадали Влюблённые. Не как романтика — а как выбор.

И Алёна видела в этом не предупреждение, а правду.

Её выбор двигался не от головы, не от логики, не от усталой пьесы их с Хавьером отношений.

Он шёл из сердца. Беспощадно, неудобно, неправильно — но честно.

И она просто не могла заставить себя идти против него.

Выходные прошли… странно.

Нельзя сказать плохо. Нельзя сказать хорошо.

Они были какими-то разбитыми, смазанными, словно кто-то вырвал у времени позвоночник, и оно поползло как могло. В субботу Хавьер повёз её к своим родственникам: был какой-то незначительный повод для отмечания, но собрались почти все кузены и кузины со своими половинками, смех, музыка, запах жарящегося мяса.

И Алёна старалась держаться, улыбаться, говорить правильные слова, участвовать в беседе и во всеобщем веселье.

Но напряжение — её собственное, внутреннее — уже стучало в виски. Она выпила немного… и ещё чуть-чуть, чтобы заглушить мысли. Однако вместо облегчения её просто «снесло» — неожиданно, резко. Мир накренился, голоса смазались.

Она уснула прямо среди праздника, даже не вспомнив где. Хавьер разбудил её уже ночью, когда нужно было ехать домой. В машине Алёна сидела, прижавшись к холодному стеклу, и чувствовала себя так, будто выпила бутылку самогона. Тело ломило, желудок крутило, виски горели. А самое страшное — она ничего не помнила!

И когда они вернулись домой, в неё вселилась настоящая паника: а вдруг она что-то сказала? Что-то кому-то ляпнула про Маттео? А вдруг она себя выдала?

Ее обуял ужас. Сквозь головную боль и усталость на нее накатывали мысли одна страшнее другой. Она забылась тревожным сном до самого утра.