— А почему ты до сих пор не купил ей машину? А спортзал? Ты же обещал!

Эти слова заставляли Алёну улыбаться — неужели она действительно стала важной для этой семьи?

И всё же каждое семейное собрание оставалось для неё испытанием. Собирались обычно у брата Хавьера: он, его жена Мария, мама, и они вдвоём с Хавьером. Мария была вежлива, но по-прежнему далека, а с мамой, несмотря на тепло, говорить было трудно. Испанский казался стеной. Алёна уходила с таких встреч опустошённой.

«Они милые, правда милые… но я там как чужая. Я просто сижу, улыбаюсь, а внутри тихо умираю от скуки и одиночества. Никому ведь даже в голову не приходит заговорить на английском ради меня», — думала она каждый раз, возвращаясь домой.

Но больше всего больно было оттого, что именно Хавьер, единственный, кто мог помочь, на практике не помогал.Да, он обещал:

— Mi amor, завтра начнём говорить только по-испански. Ты будешь быстро прогрессировать.

Но «завтра» всегда наступало, а разговоры снова были на английском. У Хавьера не хватало терпения ждать, пока она подберёт слова.

И только на семейных вечерах он вдруг менялся.— Сегодня ты говоришь только по-испански, ¿sí? — строго шептал он ей, прежде чем войти.

Алёна в такие моменты чувствовала, как глаза наполняются слезами.«Как?! Как я могу говорить на языке, на котором я не живу? У меня нет друзей здесь, я не общаюсь ни с кем. Ты единственный, с кем я могла бы практиковать, но ты не делаешь этого! А сейчас… сейчас ты требуешь от меня невозможного».

После очередного такого вечера, когда они возвращались домой в тишине, Алёна больше не выдержала.

Она сняла туфли у двери, молча прошла в гостиную и села на диван. Хавьер заметил её отстранённый взгляд.

— Alena, ¿qué pasa[7]? Ты была очень тихой.

— Тихой?! — она вскинула голову. — А что ты хочешь, чтобы я делала? Кричала от радости, что сижу там, как мебель? Мне скучно, мне обидно, я вообще не понимаю, о чём они говорят! А ты… ты же знаешь, что я учу язык одна. Ты же обещал помогать, обещал практиковать. Где это всё?!

Хавьер замер, не ожидая такого напора.

— Я стараюсь…

— Ты стараешься? Ты заставляешь меня говорить на языке, который я не знаю! Думаешь, это приятно? Давай проведём эксперимент, хочешь? Ты учишь русский пару недель по приложению, пару уроков с репетитором, а потом я тебя привожу в Москву, и говорю: “Сегодня ты говоришь только по-русски!”

Она резко поднялась, глядя ему в глаза.

— Ты представляешь, как это будет? Каково сидеть среди людей, которые смеются, обсуждают всё на свете, а ты даже не можешь слово вставить?!

Хавьер открыл рот, но так и не нашёл, что ответить. Только через минуту подошёл, обнял её за плечи.

— Lo siento, mi vida[8]… Прости. Ты права. Я был неправ. Я больше никогда ничего подобного не скажу. Я все буду переводить тебе, и я обещаю, что помогу тебе с испанским.

Она глубоко вздохнула и отстранилась. Ей хотелось верить, что он понял.

[1] правда?

[2] смотри! смотри!

[3] Вперед, любимая

[4] Добро пожаловать в мой мир

[5] милая

[6] Очень хорошо!

[7] Что случилось

[8] Мне жаль, жизнь моя

Но были и другие ложки дёгтя. Ещё с самого первого знакомства с семьёй Хавьера Алёна почувствовала что-то странное. Брат Хавьера, Альваро, казался дружелюбным, но в его взгляде было что-то большее, чем просто любезность. Сначала она решила, что ей показалось. Ну, симпатия — обычное дело, она привыкла к тому, что мужчины иногда обращают на неё внимание. Но чем чаще они виделись на семейных встречах, тем отчётливее Алёна ловила эти взгляды. Не наглые, не вызывающие, а такие… оценивающие, внимательные, слишком долгие для простого любопытства.

«Чёрт, только этого не хватало», — думала она каждый раз, когда Альваро улыбался ей чуть дольше, чем положено. Алёна не хотела даже намёка на неловкость ни с Альварро, ни с Марией, тем более она и так держалась отстраненно. И хотя никаких откровенных действий с его стороны не было, её напрягала сама мысль: а вдруг Мария что-то заметит?

Но самым неприятным оказалось даже не это. Со временем Алёна узнала, что брат не только позволяет себе лишнее в взглядах, но и слишком активно лезет в их личную жизнь. Постоянные звонки, расспросы Хавьера: «Как у вас дела? Когда приедете? О чём думаете?» Сначала она решила, что это просто близость семьи. Но однажды, за вечерним чаем, Хавьер вдруг сказал как-то между делом:

— Знаешь, я говорил с Альваро… Он сказал, что нам, может, не стоит пока заводить детей.

Алёна сначала даже не поняла. Она медленно подняла глаза от чашки:

— Что, прости?

— Ну… он считает, что это большая ответственность. Может, лучше подождать.

— И что ты ответил?

— Я… сказал, что подумаю.

Алёна застыла. Подумаю? Это прозвучало как пощёчина. Её накрыла волна возмущения, но тогда она сдержалась. Не сказала ни слова, только холодно посмотрела на него. Но внутри уже закипало. Как? Как взрослый мужчина, которому за сорок, может всерьёз принимать советы младшего брата по вопросам семьи?

Несколько дней она ходила мрачная. Хавьер заметил, спрашивал, что случилось, но Алёна молчала. Пока однажды, не выдержав, не выложила всё разом:

— Хавьер, я должна сказать. Ты серьёзно? Ты готов отказаться от наших планов только потому, что твой брат сказал тебе подумать? Это вообще нормально? Ты взрослый человек или мальчик, который до сих пор слушает старших?

— Он младший, если что, — тихо заметил Хавьер.

— Тем более! Зачем ты прислушиваешься к нему в таких вопросах? В чём логика? У вас есть своя жизнь, своя семья — будущая! Почему он в ней решает, когда у нас будут дети?

— Алёна, я не говорил, что решает. Просто… я подумал над его словами.— А я предлагаю тебе всерьез подумать над тем, почему мы сейчас здесь с тобой… Мы в игры играем или строим будущее? Если строим, то я предлагаю это делать только нам обоим без участия третьих лиц. Если мне однажды подруга посоветует вернуться в Россию и забить на тебя, на нас, я тебе это передам и скажу, что думаю об этом… Тебе это понравится?

Хавьер молчал несколько секунд, потом вздохнул и сел рядом. Одно из его ценных качеств - он всегда был открыт и готов к диалогу и предпочитал все прояснять на месте, не уходя и не избегая разговоров. При этом он не повышал голос, не уходил в оборону. Он умел слушать. И говорить честно.

— Ты права, mi amor. Это было глупо. Я не должен был даже произносить это вслух. Конечно, я хочу детей. С тобой. И не собираюсь никого слушать. Прости.

Алёна почувствовала облегчение, но осадок остался. Потому что одно дело — разговор решён, другое — привычка. Она уже видела: Хавьер слишком близок с братом. Альваро был в его жизни постоянно: звонки, советы, обсуждения. И иногда Алёне казалось, что этот невидимый третий сидит у них за столом, даже когда они одни.

А когда к этому добавлялись его взгляды — мягкие, тёплые, чуть задержанные на секунду дольше нормы — Алёна сжимала зубы. Нет. Только не это. Она не хотела конфликта, не хотела выяснять отношения с Марией. Но внутри росла решимость: минимум встреч, минимум общения. Никакой близости с этой семейной парой, даже формальной.

Так началась её негласная стратегия: избегать лишних визитов, находить предлоги не ездить на семейные сборы, а если ехать — то быстро, формально и без лишних слов. Для всех она оставалась вежливой, но холодной. И только Хавьер знал: за этой вежливостью прячется вулкан, который взорвётся, если брат зайдёт хоть на шаг дальше.

Но настоящая ирония была в какой-то зацикленности Хавьера на племяннице — дочери Альваро. Иногда Алёне казалось, что он ощущает себя её вторым отцом.

Каждую неделю, а иногда и чаще, Хавьер получал от брата сотни фотографий девочки: как она ест, как спит, что делает.

Алена не могла понять, то ли Хавьер действительно настолько привязан к племяннице, то ли ему внушали, что он должен во всем помогать младшему брату и его дочери поскольку у Хавьера не было семьи до недавнего времени, и как думали родные - и не предвещалось. А Альваро рассказывал всё — какие игрушки ей нравятся, как она учится ходить, что сказала новое слово. И, конечно, время от времени «ненавязчиво» намекал: «Надо бы купить ей вот это…», «Ей нужна новая одежда», «У неё скоро день рождения, ты же крестный».