Раймаз пожимает плечами:

— Твое право. Но торговаться я не намерен!

— А я не продаюсь за подачки! — встаю из-за стола, оставляю конверт на столе, смотрю сверху вниз на свекра. — Я относилась к вам как к отцу!

— А я тебе как к дочери! — хрипло перебивает он.

— Отец никогда бы так не поступил со своей дочерью! — припечатываю словами. — Вы знали о предательстве Мурата. И вместо того, чтобы образумить сына, сохранить семью, прятали свои капиталы! Нам больше не о чем говорить!

Двигаюсь в сторону выхода. Не чувствую пола под ногами.

— Саяна! — окликает меня Раймаз.

Оборачиваюсь. Он сидит за столом с конвертом в руках.

— Ты делаешь ошибку, — говорит он устало. — Гордость — плохой советчик.

— Зато честный, — отвечаю я. — В отличие от некоторых людей.

— Подумай о детях...

— Я только о них и думаю! — взрываюсь. — Поэтому не хочу, чтобы они выросли, считая, что все можно купить и продать. Что семья — это товар на рынке!

Выхожу из кафе, хлопнув дверью. На улице яркое солнце, люди спешат по своим делам. Обычная жизнь продолжается, а у меня все рушится.

Иду по тротуару, не разбирая дороги. В голове крутятся слова Раймаза. Он прав — я делаю ошибку. Отказываюсь от денег, от помощи, от поддержки влиятельного человека. Остаюсь одна против всех.

Но что еще мне делать? Взять эти деньги — значит согласиться, что я ничего не стоила все эти годы. Что мой вклад в семью можно оценить деньгами и отделаться подачкой.

Достаю телефон, набираю номер адвоката. Объясняю ему всю ситуацию. И по длительному молчанию юриста понимаю, что мои дела очень плохи.

Потом перезваниваю отцу и рассказываю ему о встрече со свекром.

— Раймаз всегда думал наперед, — слышен горестный вздох отца. — Но твой свекор точно никогда не подарит свои капиталы этой прошмандовке. Время рассудит, Саяна. Будет нелегко. Но мы выстоим.

— Будет очень нелегко, — грустно соглашаюсь.

— Кстати, ты помнишь о встрече на фабрике? Я договорился... — папа старается взбодрить. Но я слышу в его голосе то же отчаяние, что испытываю сама.

Потому что Раймаз внес свои коррективы в мою семейную жизнь. Я даже не могу спокойно развестись с Муратом. Потому что у меня из под носа забрали приличный капитал.

Во второй половине дня я еду на швейную фабрику. Огромное предприятие, которое занимает большую территорию.

Еще в детстве я приходила сюда с отцом, который заведовал тут всем. Но с тех пор на фабрике произошли огромные изменения. Современное оборудование, новый ремонт, здесь все по другому.

Прохожу через проходную, показываю документы охраннику. Он долго изучает мой паспорт, сверяет с какими-то списками.

— Вы к кому? — спрашивает недоверчиво.

— К директору. По личному вопросу.

— Подождите, — он снимает трубку, куда-то звонит, что-то быстро говорит. — Проходите, третий этаж, кабинет триста пятый.

Иду по знакомым коридорам, но они кажутся чужими. Раньше здесь пахло машинным маслом и тканью, стены были покрашены в унылый зеленый цвет. Теперь все современно — пластиковые окна, ламинат, кондиционеры.

Поднимаюсь на третий этаж, нахожу нужный кабинет.

Захожу в просторный кабинет с панорамными окнами. За массивным столом сидит женщина среднего возраста.

— Я пришла работать на эту швейную фабрику, когда ваш отец тут был главным. Хорошие были времена, — улыбается она мне.

Зульфия Мехметовна оказывается женщиной умной и доброжелательной.

Она встает из-за стола, обходит его и крепко обнимает меня:

— Саяночка! Боже мой, как же ты выросла! Последний раз видела тебя совсем девочкой, когда ты приходила к папе на работу.

— Зульфия Мехметовна, — отвечаю растроганно, — как приятно вас видеть!

— Садись, садись, дорогая. Расскажи, как дела, как отец? — она суетится, наливает чай. — Я так часто о нем вспоминаю. Золотой человек, настоящий профессионал.

— Папа в порядке, спасибо. Он на пенсии, но здоровье пока не подводит.

— Это хорошо, — улыбается она. — А ты как? Замужем, дети есть?

Вопрос попадает в болевую точку. Я морщусь невольно.

— Есть дети. Двое. А с мужем... развожусь.

Зульфия Мехметовна сразу становится серьезной, садится рядом:

— Ой, доченька... Тяжело, наверное?

— Очень, — признаюсь. — Поэтому и пришла к вам. Мне нужна работа.

— Твой отец уже предупредил меня. А еще он сказал, что ты хорошо рисуешь эскизы...

— Не так, чтобы очень... — неуверенно начинаю я.

— Покажи, — Зульфия Мехметовна кладет передо мной лист бумаги и карандаш.

Уже много лет я не рисовала. Если не считать кукол для дочки и наряды к ним.

Но рука сама начала делать штрихи — легкие и невесомые

Сначала неуверенно, потом все смелее. Карандаш словно живет своей жизнью, создавая на бумаге силуэт женского платья. Простого, но элегантного. С интересной драпировкой на талии и необычным вырезом.

— Это для офиса, — объясняю я, продолжая рисовать. — Строгое, но не скучное. Можно носить и на работу, и на встречу с друзьями.

Зульфия Мехметовна наклоняется над листом, внимательно изучает эскиз:

— Интересно... А ткань какую бы выбрала?

— Джерси или трикотаж с добавлением вискозы. Что-то, что хорошо держит форму, но не сковывает движения.

— А цвет?

Беру цветные карандаши, которые она достает из ящика стола:

— Базовые цвета — черный, темно-синий, серый. Но можно и более яркие — бордовый, изумрудный...

Быстро добавляю цвет к эскизу. Платье оживает на бумаге.

— Саяна, — говорит Зульфия Мехметовна тихо, — это очень хорошо. Очень профессионально.

— Правда? — не верю своим ушам.

— Правда. У тебя талант. И опыт — пусть не производственный, но творческий.

Она берет лист, рассматривает под разными углами:

— Это великолепно, Саяна... Ты нужна мне! — с восхищением произносит Зульфия Мехметовна.

Глава 14. Саяна

Воскресный день я провожу в кругу семьи. И это не привычное — мама, папа и дети.

Теперь моя семья — только дети и мои родители.

Сразу после успешного собеседования на фабрике я приехала в дом родителей.

— Зульфия оценила по достоинству твои эскизы. Уже давно ищет толкового человека на место дизайнера одежды... Вот и нашла, — папа отпивает чай и улыбается мне одними лишь глазами. Они светятся изнутри гордостью за дочь.

— Спасибо, пап, за помощь.

— Мурат сам того не подозревая подтолкнул тебя к карьерным свершениям, — подключается к разговору мама, которая заботливо подкладывает инжирное варенье в пиалу папе. А он лишь легонько касается своей рукой ее ладони в знак благодарности и огромной любви.

Сижу и наблюдаю за ними... Хочу вот так же. Чтобы даже спустя двадцатилетия мой муж одним лишь взглядом показывал свою любовь... И это точно не про Мурата.

— Я мечтаю, чтобы у меня в жизни была такая же любовь, как у вас, — говорю вслух, отрываясь от своих мыслей. — Вы ведь даже никогда не ссорились.

Родители переглядываются и смеются.

— Еще как ссорились, — отвечает мама. — Особенно в первые годы. Я была молодая, горячая, а твой отец — упрямый как баран.

— Эй, — возмущается папа, но глаза смеются. — Кто из нас упрямый?

— Ты, — хором отвечаем мы с мамой.

Рустам и Малика играют во дворе, их смех доносится через открытое окно. Здесь, в родительском доме, они кажутся более беззаботными. Словно сбросили тяжесть, которая давила на них дома.

Встаю, подхожу к окну. Дети строят что-то из песка. Рустам терпеливо объясняет сестре, как делать башни. Он стал более серьезным, взрослым. Слишком рано взрослым.

— А что если Мурат исполнит свое обещание? Он ведь хотел забрать Рустама... Я переживаю.

— Не отдадим, — твердо говорит папа. — У нас тоже есть права. Права дедушки и бабушки.

— Но у него больше денег на адвокатов...

— Не у него, — качает головой мама. — Раймаз уже не помогает ему. А значит, Мурат ограничен в средствах.