Не сразу.

Сначала Вараста долго держала ладони над его грудью, слушая пламя так, как Тавия слушала дыхание больного ребенка: без суеты, без жалости, с упрямым вниманием. Потом велела положить под его плечи свернутый плащ, снять мокрую от крови повязку и не приближать к нему жреческие предметы Ортона.

— Почему? — спросил Асден.

— Потому что от них пахнет ложью, — ответила Вараста.

Асден посмотрел на меня.

Я только покачала головой. Не сейчас. Не время объяснять людям, что иногда старые жрицы говорят странно, но попадают точнее писарей.

Райгар лежал у закрытой храмовой чаши. Бледный, почти серый, с темной линией на груди, которую мне удалось стянуть, но не убрать. Дыхание оставалось слабым. Не ровным. Иногда он будто забывал вдохнуть, и тогда Нарен, сидевший рядом со мной, сжимал деревянного дракона так крепко, что его пальцы белели.

— Он опять уходит? — спросил сын.

Я сидела на полу у стены, потому что ноги пока плохо держали. На запястье под рукавом горел след брачной ленты. Не болью. Присутствием. Слишком живым для того, что я называла временной связкой.

— Нет, — сказала я. — Он держится.

— Потому что ты его привязала?

Тавия, стоявшая у стола, подняла глаза.

Вараста тоже.

Я не стала делать вид, что не поняла.

— Я закрыла разрыв в его пламени. Не привязала его к себе как человека.

Нарен нахмурился.

— А как дракона?

Дети опасны тем, что слышат правду там, где взрослые строят удобные стены из слов.

Я посмотрела на свою руку.

— Я дала его пламени точку, за которую оно может держаться, пока не станет сильнее. Это не брак. Не клятва. Не обещание.

— Но больно?

— Немного.

Он потянулся к моему запястью, но остановился.

— Можно?

Я кивнула.

Нарен осторожно отодвинул рукав. Увидел темную полосу вокруг моей кожи. Она была тонкой, неровной, похожей на след от плотной ткани, только слишком глубокий для обычного следа.

Сын коснулся ее пальцем.

След дрогнул теплом.

На запястье Райгара, лежавшего у чаши, повязка едва заметно шевельнулась в том же ритме.

Нарен быстро убрал руку.

— Она отвечает.

— Да.

— Тебе это не нравится.

Я выдохнула.

— Мне не нравится, когда за меня решают. Даже если решает магия.

— Ты сама решила.

— Потому что не было другого способа спасти его сейчас. Но это не значит, что магия получает право решать дальше.

Нарен обдумал.

— Значит, если она захочет, чтобы ты простила, ты можешь не простить?

В храме стало тихо.

Даже Тавия не нашлась с ответом быстрее меня.

— Могу, — сказала я. — Прощение не бывает по приказу. Даже по магическому.

Нарен кивнул, будто именно это ему и нужно было услышать.

— Хорошо.

Райгар пошевелился через час.

Сначала пальцы. Потом дыхание стало глубже. Вараста положила два пальца ему на запястье и коротко кивнула мне.

— Возвращается.

Я подошла, хотя Тавия тут же оказалась рядом, готовая подхватить меня, если снова качнет. Райгар открыл глаза не сразу. Сначала сжал руку, будто искал меч. Потом взгляд стал осознанным.

Он увидел каменный потолок храма.

Варасту.

Тавию.

Меня.

И только потом Нарена.

Сын стоял у моей юбки, но не прятался.

Райгар попытался подняться.

— Лежать, — сказала я.

Он замер.

Тавия довольно произнесла:

— Учится быстрее, когда почти умер.

Райгар не посмотрел на нее. Его взгляд оставался на Нарене.

— Ты ранен?

Нарен показал перевязанную ладонь.

— Немного.

Голос был тихим, но не испуганным.

Райгар закрыл глаза.

Облегчение прошло по его лицу так явно, что я отвернулась на секунду. Не хотела это видеть. Не сейчас. Мне было легче держаться за злость, за порядок, за документы и решения. Чужое облегчение нарушало защиту.

— Ортан? — спросил Райгар.

— Жив, связан, — ответила Тавия. — Севрана дала показания. Асден держит их под охраной. Мерик прибыл из храма с людьми и уже мечтает снова быть полезным, хотя я велела ему сидеть.

— Ирвент?

— В резиденции, если не успел сбежать, — сказала я. — Миледа тоже.

Райгар попытался сесть снова.

На этот раз я не просто сказала, а положила ладонь ему на плечо.

— Нет.

Он посмотрел на мою руку.

Потом на мое лицо.

— Мне нужно вернуться.

— Нужно. Но не умереть по дороге.

— Если Ирвент поймет, что обряд провален, он уничтожит следы.

— Дамир уже вывез копии в Ларн по твоему распоряжению. Мерик должен был передать.

— Мерик передал, — сказал Асден от двери. — Пришел ответ от старосты Хорса через гонца: копии приняты, спрятаны, если кто-то сунется — весь Ларн внезапно ослепнет и оглохнет.

Тавия усмехнулась.

— Хорошие люди.

Райгар медленно выдохнул.

— Тогда возвращаемся через час.

— Через два, — сказала я.

— Мира...

— Через два. И ты едешь лежа. Не верхом, не сидя, не изображая воскресшего героя перед воротами.

Он посмотрел на меня почти внимательно.

— Героя?

— Да. Того самого мужчину, который считает, что если встанет ровно, все забудут, что у него трещина в груди.

Вараста сухо заметила:

— У него не трещина. У него половина пламени держится на женщине, которая делает вид, что это не имеет значения.

Я резко повернулась к ней.

— Это имеет значение. Именно поэтому мы не будем сейчас обсуждать это при всех.

— Как скажешь.

Старая жрица не обиделась. Кажется, она вообще считала обиды пустой тратой сил.

Райгар смотрел на мое запястье.

Я опустила рукав.

— Временная связка, — сказала я раньше, чем он успел спросить. — Лечение. Не клятва.

— Я понимаю.

— Нет. Ты должен понять лучше. Если после этого кто-то в резиденции скажет, что магия вернула меня в брак, я сама перережу эту ленту вместе с тем, что от нее осталось.

Он кивнул.

— Я скажу это первым.

— Перед всеми.

— Перед всеми.

— И еще. Нарен сегодня не будет стоять в зале как доказательство. Он ребенок. Он был похищен, ранен, напуган и использован в обряде. Если будет слушание, он не обязан говорить.

Нарен поднял голову.

— Я хочу быть.

Я повернулась к нему.

— Нет.

— Мама.

— Нарен, ты устал.

— Я знаю. Но они будут говорить обо мне, если меня не будет. Я хочу, чтобы они видели, что я не вещь.

Эти слова были не детскими.

И именно поэтому мне захотелось запретить сильнее.

Но я вспомнила все, о чем сама говорила: ребенок не принадлежит роду, закону, даже родителям. Мы отвечаем за него, пока он не может отвечать за себя. Но слышать его волю мы обязаны.

Я присела перед ним.

— Ты можешь быть в зале, но рядом со мной и Тавией. Если устанешь, выйдешь. Если я скажу, что достаточно, ты не споришь. Если начнут говорить с тобой без моего разрешения, смотришь на меня.

— Хорошо.

— И ты не обязан называть Райгара отцом.

Райгар, лежавший у чаши, закрыл глаза.

Нарен посмотрел на него, потом на меня.

— Я знаю.

Это «знаю» было тихим, но твердым.

Мы вернулись в резиденцию ближе к вечеру.

Райгар лежал в закрытой повозке. Ему это не нравилось. Он молчал почти всю дорогу, и это молчание было не покорным, а рабочим: он собирал силы на то, что предстояло сделать. Нарен сидел рядом со мной, укрытый плащом. Иногда его клонило в сон, но он упрямо открывал глаза и смотрел на дорогу.

Тавия проверяла его пульс каждый час и ворчала, что дети, драконы и главы родов одинаково плохо выполняют лекарские указания.

У ворот резиденции нас ждали.

Не толпой. Уже не беспорядком. Двор был оцеплен легионерами. Асден ехал впереди и успел отправить гонца. Мерик, несмотря на мою и Тавии злость, стоял у ворот с перевязанным боком и выглядел так, будто держится на одном упрямстве.

— Сидеть ты, конечно, не умеешь, — сказала Тавия, спрыгнув с повозки.