Они продолжают увлеченно беседовать о литературе, пока доктор светит фонариком ей в зрачки, проверяя их реакцию.

Я же молча сижу, и все мое тело натянуто сильнее гитарной струны, пока он тестирует ее память, концентрацию внимания и базовые когнитивные функции.

— Что ж, как по мне, у тебя легкое сотрясение мозга, — объявляет он после завершения осмотра, — ну и пара ушибов со ссадинами.

— Вы уверены? — настаиваю я, подаваясь вперед. — Может, стоит сделать компьютерную томографию?

— Я абсолютно уверен, Николас. — Он отмахивается от моих слов и выдает Майе стандартную лекцию о необходимости соблюдать покой и избегать любых физических нагрузок в ближайшие несколько дней.

Она послушно кивает, после чего благодарит его за уделенное время, и как только доктор скрывается за дверью, поворачивается ко мне. Ее лицо выглядит куда более оживленным, чем в ту секунду, когда она получила этот злосчастный удар.

— Так непривычно слышать, когда люди называют тебя Николасом.

Я пожимаю плечами в ответ на ее замечание.

— За столько лет я уже привык.

— А почему ты решил стать Коулом, а не Ником? Это ведь единственное сокращение, которое используют для Николаса.

— Я проиграл в орлянку.

Ее ноги перестают болтаться, и она наклоняет голову.

— Ты что сделал?

Воспоминание вызывает у меня невольную усмешку.

— Мы с братом в детстве все делали вместе. Нас все знали только как неразлучную пару. Николас и Нейтан. Ник и Нейт. Мы даже шутили, что когда попадем в профессиональную лигу, нашим слоганом станет: «Николас и Нейтан — братья Берретт».

— Вы уже в таком возрасте знали, что хотите играть профессионально?

— О да, — отзывается внутри глухая боль, заставляя грудь сжаться. — Мы мечтали играть на профессиональном уровне, причем обязательно вместе, за «Дьяволов Сан-Диего». Но вот за пределами площадки мы были абсолютно разными людьми. Я обожал блинчики, он — вафли. Мне нравились триллеры, он предпочитал боевики. Я пил исключительно черный кофе, а он признавал только чай. Мы всегда были противоположностями.

— Но при этом оставались лучшими друзьями?

Я тяжело сглатываю, пытаясь избавиться от сухости в горле.

— Ага. Но из-за того, что мы были настолько разными во многих вещах, нам хотелось, чтобы наши имена звучали менее… — я поджимаю губы, подыскивая правильное слово, способное объяснить мою мысль.

— Одинаково? Как парные футболочки?

Я негромко смеюсь. Это явно не тот термин, который выбрал бы я сам, но…

— Именно так, — соглашаюсь я. Словно смена прозвища могла каким-то образом распутать те узлы, что связывали нас с Нейтом. Даже шесть футов земли не способны разорвать эту связь. Когда он погиб, он унес с собой значительную часть моей души. Правда, со временем говорить об этом стало немного легче.

— В общем, мы подбросили монетку, чтобы решить, кому придется сменить имя. Я проиграл, поэтому и выбрал имя Коул.

Майя шутливо поднимает руку как примерная ученица в школе.

— Вопросик. Если бы Нейтан проиграл и не смог больше зваться Нейтом, на какое, черт возьми, имя он собирался его сменить? — она коротко хихикает.

— Итан.

Короткий смешок сменяется взрывом искреннего смеха.

— Итан? Какой странный выбор.

— В честь Итана Ханта из «Миссия невыполнима». Чуть не свел нашу мать в могилу раньше срока. Хорошо еще, что проиграл именно я, — я улыбаюсь, вспоминая ту сцену. Бедная женщина, ее лицо стало белым как полотно, когда мы объявили ей результаты нашего розыгрыша.

С тяжелым вздохом я поднимаюсь на ноги и подхожу к Майе вплотную, останавливаясь только тогда, когда оказываюсь зажатым между ее коленей.

— Мне жаль, что ты получила это сотрясение.

Она хмурится, и между ее бровей пролегает складка.

— Тебе незачем извиняться, Коул. В этом нет твоей вины.

И только сейчас, вглядываясь в эти глаза цвета ночного неба, мое тело наконец покидает сковывавшее его напряжение. Я был словно натянутый нерв с той самой секунды, как ее коньки оторвались от льда и она полетела навстречу жесткому падению. Короткая дрожь прошивает тело от этого воспоминания.

— Моя.

— Ты не можешь винить себя в этом, — ее глаза округляются, делая ее похожей на испуганную сову. — Каким образом восьмилетний ребенок, сбивший меня с ног, становится твоей виной?

Мышцы снова каменеют.

— Я должен был следить внимательнее. Я ведь знал, что ты неуверенно стоишь на коньках, и…

Она подается ближе и мягко обхватывает ладонями мое лицо, упираясь пальцами в щеки.

— Что происходит? Ты же слышал доктора, со мной все в порядке. Крошечное, совсем детское сотрясение и пара синяков, больше ничего.

Я накрываю своими ладонями ее руки, переплетая наши пальцы, и нежно прижимаюсь губами к ее лбу. Затем к правой щеке, к левой, к кончику носа. И наконец, я едва касаюсь своими губами ее губ. На вкус она сладкая, словно спелая черешня в разгар жаркого летнего дня.

— Нейтан погиб в автомобильной аварии. В его машину на перекрестке на полной скорости влетел другой автомобиль, брат умер от эпидуральной гематомы по пути в больницу. — Я закрываю глаза и шумно выпускаю из легких дрожащий воздух. — Любые травмы головы выбивают меня из колеи. Возможно, это звучит глупо и нелепо, учитывая, что я играю в хоккей, где сотрясения происходят регулярно, но это чистая правда. Меня пугают именно такие травмы за пределами ледовой арены.

Слова повисают в узком пространстве между нами как глухая удавка. Разумом я прекрасно понимаю, что ее падение не имеет ничего общего с трагедией моего брата. Но попробуйте объяснить это той раненой части моей души, которая до ужаса боится потерять еще одного дорогого человека. Возможно, я еще не влюблен в Майю окончательно, но невидимые нити этого чувства уже оплели меня, и чем больше времени я провожу рядом, тем глубже будет мое падение. Это неизбежно, и это, пожалуй, единственное падение, навстречу которому я шагаю добровольно.

Издав еле слышный звук, Майя обвивает руками мою талию и утыкается щекой в мою грудь. Я всем телом принимаю это утешение, наслаждаясь ее мягким теплом и позволяя ему растопить те ледяные глыбы, что до сих пор оберегали болезненные воспоминания о брате.

— Прости, если я перегнул палку и был слишком резок с тобой, но ты действительно важна для меня. — Я крепче сжимаю объятия и зарываюсь лицом в изгиб ее шеи, вдыхая родной аромат. — Я не хочу потерять тебя — и неважно, из-за того ли, что какой-то безголовый мальчишка собьет тебя с ног и ты ударишься головой, или из-за того, что ты просто уйдешь, так и не дав мне шанса.

— Коул, я…

Я качаю головой, прерывая ее.

— Тебе не нужно ничего говорить. Я просто рад, что ты цела.

— Я понимаю, что это ничтожно малое утешение, но мне очень жаль, что так случилось с Нейтаном, — тихо выдыхает она. — Я даже представить не могу, через что тебе пришлось пройти. И тебе не за что просить прощения. Если бы мы поменялись местами, уверяю тебя, я бы с ума сходила от беспокойства точно так же.

Мои плечи расслабленно опускаются под весом ее безоговорочного понимания.

— Хм. Ну и что скажешь, если мы выберемся отсюда, доберемся до твоего дивана и закажем просто неприличное количество еды на вынос? По пути можем даже прихватить Гуся.

Майя вздыхает и закатывает глаза.

— Ты ведь теперь ни на секунду не выпустишь меня из виду, верно?

Впервые за последний час на моем лице появляется искренняя улыбка.

— Приятно слышать, что сотрясение никак не повредило твои интеллектуальные способности, Фасолинка.

Картина свернувшейся калачиком на диване Майи в обнимку с Гусем окончательно выбивает остатки напряжения из моих плеч. Мой пес невероятно разборчив в людях, поэтому его мгновенная привязанность к Майе приносит ей бесконечное количество бонусных очков в моих глазах.

Укутавшись в плед так, что наружу торчит одна только голова, она переводит взгляд с меня на Гуся.