Коул либо не слышит меня, либо ему просто плевать.

— Значит, мне доведется быть твоим первым.

— О боже, — стону я от его двусмысленного намека. — Ты ведешь меня на каток, а не лишаешь девственности. Пожалуйста, остынь.

И вот так, в одно мгновение, он вырывается из своего воображаемого мира, который, как я могу предположить, целиком состоит из ледовых фантазий. Схватив мою руку в варежке, он практически тащит меня через парковку.

— А на вашей тренировочной арене может кататься любой желающий? — интересуюсь я.

— Она открыта для всех, — объясняет Коул. — И на наши тренировки тоже может прийти посмотреть любой человек.

— Что? — восклицаю я, и мой голос звучит слишком громко теперь, когда мы переступили порог, поэтому я подхожу ближе, понижая тон. — А если ваши соперники придут посмотреть? Разве это не даст им преимущество перед вами, если они смогут изучить ваши комбинации и все такое?

В голове сразу всплывает сцена из фильма «Добейся успеха», где чужая команда черлидеров тайком снимает чужую тренировку на видео, а затем крадет их танцевальный номер прямо во время соревнований.

— Это тебе не одна из твоих книжек, детка, — Коул посмеивается, и этот звук отдается в груди. — Ни у кого нет времени на подобные тайные операции, к тому же на тренировках запрещено снимать.

— Оу.

— Мгм, — он дарит мне полуулыбку. — А теперь пойдем подберем тебе коньки.

Процесс оказывается далеко не из легких, особенно когда Коул превращает обычную примерку в двадцатиминутный допрос с пристрастием. Бедный парень-старшеклассник, работающий за стойкой проката, остается в полном замешательстве, пока Коул расспрашивает его о представленных брендах, сыплет фразами вроде «оптимальная высота подъема» и сравнивает заточку лезвий у различных пар. Его присутствие привлекает внимание окружающих, и этот пристальный интерес заставляет меня так сильно нервничать, что я неловко переминаюсь с ноги на ногу, напоминая танцовщицу на заднем плане. Он же либо совершенно не замечает обращенных на него взглядов, либо настолько к ним привык, что просто не фиксирует это в сознании.

После того как он сужает выбор до трех вариантов, я примеряю их все. Я чувствую себя Златовлаской, ведь первая пара оказывается слишком большой, вторая — слишком маленькой, а третья, по заверениям Коула, подходит идеально.

— Вот они, победители, — объявляет он с довольной улыбкой.

— Ты уверен? — спрашиваю я, тщетно пытаясь пошевелить пальцами ног. — Потому что мои пальцы чувствуют себя так, словно их замуровали.

Единственным признаком того, что он меня услышал, становится резкий выдох через нос. Как грубо. Несмотря на это, я сижу смирно, пока он заканчивает возиться со шнурками.

— Коньки должны сидеть плотно, — говорит он, завязывая шнурки бантиком. — Они должны прилегать к ноге гораздо сильнее, чем обычная обувь, потому что тебе нужно свести к минимуму любое пустое пространство. — С этими словами он хлопает меня по икрам. — Вставай.

Я повинуюсь, слегка покачиваясь при подъеме, и мои пальцы тут же упираются в мыски коньков. Сморщившись, я перевожу взгляд на Коула, все еще сидящего на корточках перед скамейкой.

— Да уж, они определенно малы.

Снова проигнорировав мою жалобу, он просовывает указательный палец в зазор между моей лодыжкой и задником конька.

Ладно, а это не слишком ли бесцеремонно?

— Неа. Все отлично. — Поднявшись, он упирает руки в бока. — Теперь слегка согни колени и убедись, что твои лодыжки и бедра находятся на одной линии с головой.

Я неловко подстраиваю свое тело под указанную позицию, однако, когда я смотрю на него в ожидании одобрения, а он качает головой.

— Перенеси вес вперед и держи голову прямо.

Расслабив колени, я подаюсь корпусом вперед, и от этого движения мое лицо мгновенно обдает жаром. Я чувствую себя нелепо, если учесть, что я даже не вышла на лед. Единственными людьми на резиновом покрытии за пределами катка оказывается группка детей лет шести, которые с привычной точностью завязывают свои коньки, отчего мне становится чуточку хуже. Выдохнув, я заставляю себя отвести от них взгляд и сосредотачиваюсь на Коуле, чтобы оценить его реакцию на мою позу.

Вместо того чтобы оценивать стойку, он уставился на мою задницу, словно она служит для него призывным маяком.

— Коул, — выдавливаю я сквозь смех. — Хотя бы сделай вид, что ты не разглядываешь мою задницу.

Он тут же выпрямляется, резко поворачивая голову, едва не повредив шею, но у него по крайней мере хватает совести выглядеть смущенным.

— Да. Понял. Сосредоточен на деле.

Сделав шаг мне за спину, он опускает ладони на мои бедра и слегка подает их вперед. Затем, издав неопределенный звук, он отступает назад и обходит меня кругом, чтобы осмотреть со всех сторон.

— Хорошо, — комментирует он наконец. — Теперь выпрямись и попробуй еще раз.

Я шутливо салютую ему.

— Есть, сэр.

Его брови взлетают вверх, а на губах играет ухмылка.

— Мне нравится, когда ты называешь меня сэром.

В моей голове проносятся непристойные мысли, и в каждой из них фигурирует Коул без рубашки. Я не являюсь поклонницей каких-то слишком извращенных вещей, но совсем не против уступить контроль в спальне, и, судя по тому, как блестят глаза Коула, он прекрасно понимает, куда именно унеслось мое воображение.

Снова ощущая, как горят щеки, я принимаю стойку фигуриста, избегая зрительного контакта так усердно, будто от этого зависит моя жизнь.

Двумя пальцами он мягко приподнимает мой подбородок.

— Голову выше, — тихо напоминает он.

Мы повторяем это упражнение еще несколько раз, прежде чем он остается полностью удовлетворен. Вместо того чтобы признаться, что мои бедра уже горят от этих странных маленьких приседаний, я просто показываю ему большой палец.

— Давай поговорим о падениях.

Я фыркаю.

— Ладно, вау. Как грубо. Ты заранее исходишь из того, что из меня выйдет паршивый фигурист?

— Падают абсолютно все, — спокойно заявляет он. — И если ты никогда раньше не стояла на льду, у меня нет ни малейших сомнений, что ты упадешь. Но мне хотелось бы избежать переломов и синяков, если ты не против.

— Да, — бормочу я, чувствуя себя заслуженно пристыженной. — Хорошо.

Я выслушиваю его с ангельским терпением, пока Коул подробно объясняет, что делать, когда я окажусь на льду. Потому что это вопрос времени, а не вероятности. Не напрягаться, постараться по возможности приземлиться на ягодицы и использовать руки, чтобы смягчить удар. Мои глаза далеко не единственные, кто ловит каждое его движение, пока он говорит, но я предпочитаю верить, что все дело в его славе известного хоккеиста, а не в том, что он выглядит невероятно притягательно в своей толстовке «Рыси» и с трехдневной щетиной на лице. По моему опыту, женщины обычно выбирают один из двух типов мужчин, горячего плохиша или милого добряка. Но Коул умудряется сочетать в себе и то, и другое: он горячий добряк, настоящий павлин среди серых гусей. Не то чтобы мы были вместе, это просто наблюдение со стороны.

— Ты готова кататься? — спрашивает Коул, возвращая меня к реальности.

Я одариваю его улыбкой, в которую пытаюсь вложить как можно больше уверенности, и киваю. Готова насколько это вообще возможно. Затем я неловко ковыляю по резиновому полу, и есть подозрение, что на шпильках я хожу куда увереннее, чем на коньках, а это говорит о многом.

Коул ступает на лед и протягивает мне руку. Не давая себе времени на размышления, я вкладываю свою ладонь в его. В этом жесте нет ни капли фальши или неловкости, и эта мысль согревает меня изнутри. Больше всего на свете это кажется естественным, будто все происходящее было предрешено.

Стоит моим конькам коснуться льда, как все советы Коула мгновенно стираются из памяти, словно они были сказаны на незнакомом языке. Не блокировать колени? Что ж, очень жаль, потому что они сводятся судорогой крепче, чем система охраны Моны Лизы в Лувре. Держать голову прямо? Это становится невыполнимой задачей, когда меня шатает сильнее, чем новорожденного жеребенка.