— Андрей, — прошептал Демид, и я услышала, как его голос дрожит.

Детей унесли обрабатывать. Я лежала, чувствуя, как врачи что-то делают внизу — зашивают, проверяют, промывают. Демид держал меня за руку и плакал — впервые за всё время. Я видела его слёзы, стекающие из-под маски.

— Ты — герой, — сказал он. — Ты родила наших детей.

— Мы родили, — поправила я. — Вместе.

Через час мне принесли детей. Я лежала на кровати в палате, ещё слабая, онемевшая от наркоза, но когда Лену и Андрея положили мне на грудь — маленьких, тёплых, пахнущих молоком и чем-то сладким — я почувствовала, как всё внутри переворачивается.

— Вы мои, — прошептала я. — Самые любимые.

Демид сидел рядом, держал Андрея на руках — неумело, боясь сломать. Малыш смотрел на него серыми глазами и вдруг улыбнулся.

— Он улыбнулся! — воскликнул Демид.

— Это газы, — засмеялась я.

— Нет. Это он меня узнал.

Лена лежала на моей груди, пыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми. Она чмокала губками, ища грудь. Я помогла ей захватить сосок, и она начала сосать — неумело, но настойчиво.

— Она голодная, — сказала я.

— Вся в тебя, — улыбнулся Демид.

Мы сидели так долго — вчетвером, впервые. За окном темнело, зажигались фонари. Шёл снег — последний снег этой зимы. Скоро весна. Скоро начнётся новая жизнь.

— Демид, — сказала я.

— Да?

— Я люблю тебя.

— Я тебя люблю больше.

— Не спорь, — я взяла его руку, прижала к своей щеке.

Мы смотрели на детей — на Лену, которая уже заснула на моей груди, и на Андрея, который дремал на руках у отца.

Три года спустя.

Я сидела на веранде нашего дома у озера — того самого, где Демид сделал мне предложение, — и смотрела, как солнце садится за сосны. Вода в озере горела золотом, небо полыхало розовым, а на моих коленях спала наша третья дочь. Ева. Ей было два месяца, и она пахла молоком, мёдом и чем-то неуловимо родным, отчего у меня каждый раз перехватывало дыхание.

— Мама! Мама, смотри! — Лена выбежала из дома босиком, в руках — камень необычной формы. — Я нашла сердце!

— Правда? — я улыбнулась, стараясь не разбудить Еву. — Похоже на сердечко. Покажи папе.

— Папа в гараже, — Лена нахмурилась. — Он опять чинит ту лодку.

— Папа любит эту лодку, — я погладила дочь по голове. — Иди, он тебя похвалит.

Лена убежала. Следом, вышел Андрей. Он держал в кулачке кусок хлеба и с важным видом направлялся к уткам, которые каждый вечер приплывали к нашему пирсу.

— Андрей, не подходи близко к воде! — крикнула я.

Он остановился, обернулся, показал мне язык и продолжил путь. Я вздохнула. Три года — возраст, когда дети проверяют границы дозволенного. Особенно Андрей — точная копия Демида, такой же упрямый и независимый.

— Ты замёрзла? — Демид вышел из гаража, накинул мне на плечи плед. Поцеловал в макушку.

— Нет. Просто смотрю.

— На что?

— На счастье, — я подняла голову, улыбнулась ему. — Оно оказывается таким тихим. Не кричит, не сверкает. Просто сидит на коленях и сопит в две дырки.

Демид усмехнулся, присел на корточки, заглянул в личико дочери. Ева спала, её маленькие губки чмокали во сне, пальчики сжимались и разжимались.

— Она похожа на тебя, — сказал он. — Те же скулы, тот же нос.

— А глаза — твои, — я провела пальцем по бровке Евы. — Серые, как у тебя. Будет такой же упрямой, как мы оба.

— Ты кутаешь её слишком сильно, — он поправил одеяльце. — Краснеет.

— Пусть лучше краснеет, чем простудится.

Демид вздохнул — он уже знал, что со мной в вопросах детей лучше не спорить. Я пережила трое родов, двойня через кесарево, потом Ева естественно — врачи разрешили через три года, и теперь каждый вздох моих детей был для меня на вес золота.

— Папа! — Лена прибежала обратно, радостная. — Папа, ты сказал, что камень похож на сердце!

— Потому что он и есть сердце, — Демид подхватил дочь на руки. — Ты нашла сокровище.

— А утки съели хлеб? — спросил Андрей, подходя к нам. Он был весь в песке, штаны промокли, но довольный.

— Съели, — сказала я. — А теперь идём мыться и ужинать.

— Я не хочу мыться! — завопил Андрей.

— Хочешь, — Демид взял его на другую руку. — Мы с тобой помоемся вместе, как мужчины. Быстро и с пеной.

— С пеной! — согласился Андрей.

Я поднялась с кресла, держа Еву на руках. Демид ушёл с детьми в дом, я осталась на веранде ещё на минуту, вдыхая вечерний воздух. Сосны пахли смолой, озеро — тиной и рыбой, а где-то вдалеке кричала птица. Я закрыла глаза.

Три года назад мы переехали сюда из города. Продали особняк, где нас чуть не убили, и купили этот дом у озера.

В доме мы переделали всё: детскую для двойни, потом ещё одну — для Евы. Поставили камин, который Демид сложил своими руками. Разбили сад, где теперь росли яблони и смородина. И каждое утро я просыпалась с чувством, что это не сон.

— Ангела! — крикнул Демид из дома. — Ты идёшь?

— Иду!

Я вошла. В гостиной было тепло, горел камин. Демид уже налил ванну детям и теперь мыл их — Лена с визгом убегала от мочалки, Андрей, наоборот, требовал мыть его ещё. Ева спала в люльке, которую мы поставили рядом с камином.

— Я помогу, — я закатала рукава.

— Нет, — Демид взял меня за руку. — Ты сегодня и так с ними весь день. Отдыхай.

— Я устала не физически. Я устала от того, что они не слушаются.

— Они слушаются, просто проверяют границы, — он поцеловал меня в висок. — Покорми Еву, я сам управлюсь.

Я села в кресло, взяла Еву. Она проснулась, открыла глаза — серые, как у отца — и заплакала. Я расстегнула рубашку, приложила её к груди. Она ела жадно, причмокивая, и я смотрела на её маленькие пальчики, на пушистые волосы, на набухшие вены на веках. Моё чудо. Наше чудо.

Демид вымыл детей, одел в пижамы, отнёс в их комнату. Я слышала, как он читает им сказку на ночь — его голос, низкий, спокойный, смешивался с детскими голосами. Потом он вышел, прикрыв дверь.

— Уснули, — сказал он, садясь рядом. — Лена попросила ещё одну сказку, но я сказал, что завтра.

— Ты строгий папа, — улыбнулась я.

— Только когда надо, — он посмотрел на Еву. — Она наелась?

— Да, уже отвалилась. Держи.

Я передала ему дочку. Он взял её осторожно, прижал к груди, начал поглаживать по спинке. Ева икнула и засопела.

— Демид, — сказала я тихо.

— Что?

— Спасибо тебе за всё. За то, что спас меня тогда, в переулке. За то, что не отпустил. За то, что сделал меня счастливой.

— Это ты сделала меня счастливым, — он посмотрел на меня. — До тебя я был мёртвым. А теперь — живой. Трижды отец. И любящий муж.

Она икнула ещё раз.

— Положу её, — он встал, отнёс Еву в её комнату, уложил в кроватку.

Вернулся, протянул мне руку.

— Пойдём.

— Куда?

— Ужинать. Я приготовил ризотто.

— То самое?

— То самое, которое остыло в ночь, когда я сделал тебе предложение.

Я улыбнулась, встала, пошла за ним.

На веранде горели свечи. Стол был накрыт на двоих — белая скатерть, фарфор, хрусталь. Ризотто дымилось, вино было открыто, я не пила, кормящая мать, но Демид налил мне сок.

— Садись, — он отодвинул мне стул.

Я села, попробовала.

— Вкусно, как тогда.

— Тогда было лучше, — он усмехнулся. — Потому что потом был секс на ковре у камина.

— А сейчас?

— Сначала доедим. Потом я тебя выкупаю. Потом… увидишь.

Мы поужинали, болтая о пустяках. О Владе и Варе — они поженились через год после нас, живут в городе, Варя родила двойняшек, мальчиков. О том, что Бережной этапирован в колонию на Север, а Виктор — в другую, и они даже не могут переписываться. О том, что на месте особняка Захара теперь строят торговый центр — я лично подписала документы на снос.

— Я рада, что мы уехали из города, — сказала я, убирая посуду. — Здесь тихо. Спокойно. И никто не узнает Демида Ветрова в лицо.