— Ты будешь замечательным отцом, — я взяла его лицо в ладони. — Ты нежный, заботливый, ответственный. Ты меня спас, защитил. С ребёнком будет то же самое.

— Ты так думаешь?

— Я знаю, — я поцеловала его в лоб, в щёки, в губы. — А теперь — спи. Завтра трудный день.

Он лёг, обнял меня. Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим.

За окном шёл дождь. Осень в этом году была дождливой. Но внутри меня — там, где раньше царил страх — теперь расцветала весна.

Я закрыла глаза и улыбнулась.

Судья объявил перерыв до понедельника. Четыре дня. Четыре дня передышки, чтобы перевести дух, собраться с мыслями и, наконец, побыть с ней наедине, без этих серых стен, без запаха страха и казённой бумаги.

Мы вышли из здания суда под холодный ноябрьский дождь. Ангела дрожала — не от холода, от нервов. Я накинул ей на плечи своё пальто, обнял, прижал к себе.

— Всё хорошо, — сказал я в её мокрые волосы. — Ты сегодня была великолепна.

— Адвокат Бережного меня чуть не съел, — она подняла на меня глаза — красные, уставшие. — Его вопросы… про тебя, про нас.

— Ему платят за это. Не бери в голову.

— Я стараюсь.

Мы сели в машину. Я завёл мотор, включил печку на полную. Ангела откинулась на сиденье, закрыла глаза.

— Демид, — сказала она тихо, — отвези меня куда-нибудь, где нет людей. Где тихо.

— Знаю одно место, — я тронулся с места.

Мы поехали за город. Туда, где я иногда скрывался от всего мира — маленький домик в лесу, в двух часах езды от города. Там не было интернета, не было связи, почти, только лес, озеро и тишина. Я хотел подарить ей этот покой.

Дорога была долгой. Ангела уснула, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье. Я смотрел на неё, на её ресницы, на бледное лицо, и чувствовал, как внутри закипает злость на Бережного. Из-за него она не спала ночами, из-за него у неё под глазами тени, из-за него она боится даже собственной тени.

— Спи, моя девочка, — прошептал я. — Я всё исправлю.

Мы приехали затемно. Домик стоял на берегу небольшого озера, окружённый соснами. Я разбудил Ангелу, помог выйти. Она огляделась, вдохнула полной грудью.

— Как красиво, — прошептала она. — И тихо.

— Здесь только мы, — я взял её за руку. — Никто не найдёт. Никто не потревожит.

Я открыл дверь, занёс сумки. Внутри было прохладно, но я быстро растопил камин. Комната наполнилась теплом и треском дров. Ангела села на диван у огня, поджав ноги. Я сел рядом, обнял.

— Ты замёрзла?

— Немного, — она прижалась ко мне. — Но сейчас уже лучше.

— Хочешь, я растоплю баню? Здесь есть, маленькая, но хорошая.

— Давай, — она улыбнулась — впервые за день.

Я растопил баню, пока Ангела разбирала вещи. Через час парная была готова — жарко, пахло берёзовым веником и деревом. Я позвал её.

— Иди, я пока посторожу.

— Пошли вместе, — она взяла меня за руку.

— Вместе?

— А ты против? — в её глазах зажглись озорные искры.

— Нет, — я усмехнулся. — Совсем не против.

Мы разделись в предбаннике. Я смотрел, как она стягивает свитер, как её тело открывается моему взгляду — плечи, грудь, живот. Она была бледной, почти прозрачной в свете керосиновой лампы. Я подошёл, провёл пальцами по её спине.

— Ты дрожишь.

— Это от холода, — она повернулась ко мне, обняла. — Скоро согреюсь.

Мы вошли в парную. Жар ударил в лицо, и я застонал от удовольствия. Ангела села на нижний полок, я — рядом. Взял ковшик, плеснул воды на камни — пар взметнулся к потолку.

— Дыши глубже, — сказал я. — Это выгонит все страхи.

Она закрыла глаза, вдохнула. Я смотрел, как капли пота стекают по её шее, по груди, по животу. Как её соски темнеют от жара. Как она расслабляется, отпуская напряжение.

— Демид, — прошептала она, не открывая глаз.

— Что?

— Поцелуй меня.

Я наклонился, коснулся губами её губ. Солёных от пота. Жарких. Жаждущих. Она ответила, придвинулась ближе. Наши тела соприкоснулись — мокрые, скользкие. Я провёл рукой по её бедру, чувствуя, как её кожа пылает.

— Я хочу тебя, — сказал я. — Здесь. Сейчас.

— Да, — она открыла глаза, и я утонул в их синеве.

Я уложил её на полку, на спину. В парной было душно, но нам было не до этого. Я навис над ней, опираясь на локти, и смотрел. Она была прекрасна — раскрасневшаяся, с приоткрытыми губами, с глазами, полными желания.

— Я буду медленно, — сказал я. — Слишком жарко для быстрого.

— Делай, как хочешь, — она провела пальцами по моей груди, по животу, ниже. Взяла мой член в руку, сжала. Я зашипел.

— Ты дразнишь меня.

— А ты дразнишь меня, — она улыбнулась. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Я раздвинул её ноги, вошёл — легко, потому что она была влажной и жаркой, как сама парная. Она застонала, выгнулась навстречу.

— Демид…

— Я здесь, — я начал двигаться — медленно, глубоко, чувствуя, как её стенки обхватывают меня, как она пульсирует вокруг. — Я всегда здесь.

Она смотрела на меня, не закрывая глаз. Я видел, как её зрачки расширяются, как по лицу разливается удовольствие. Я видел каждую её эмоцию — доверие, любовь, страсть.

— Кончим вместе? — прошептал я.

— Да, — она сжала мои бёдра ногами, притягивая ближе. — Глубже.

Я подчинился. Вошёл до конца, замер на секунду, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются, как она стонет. Потом начал двигаться быстрее, жёстче, почти грубо. Она кричала, царапала мне спину, выгибалась дугой. Я чувствовал, что ещё немного — и всё.

— Сейчас, — выдохнула она.

— Давай.

Она кончила первой — с громким криком, содрогаясь всем телом. Я кончил следом, изливаясь в неё, чувствуя, как её пульсация усиливает моё наслаждение. Мы замерли, тяжело дыша. Пот стекал с нас обоих. Я уткнулся лицом в её шею, целуя солёную кожу.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал я.

— Взаимно, — она гладила меня по спине, перебирая позвонки.

Мы вышли из парной, облились холодной водой из колодца. Ангела визжала, смеялась, бегала вокруг. Я поймал её, закутал в простыню и отнёс в дом, к камину.

— Ты счастлива? — спросил я, укладывая её на ковёр у огня.

— Очень, — она взяла моё лицо в ладони. — А ты?

— Более чем, — я поцеловал её. — Но знаешь, чего не хватает?

— Чего?

— Вина. И чего-нибудь поесть.

— Я приготовлю, — она вскочила, накинула мою рубашку, огромную, на ней, до колен и убежала на кухню.

Я смотрел на неё — босую, смеющуюся, что-то напевающую — и чувствовал, как сердце замирает от любви. Не той, о которой пишут в книгах, а настоящей — живой, дышащей, с трещинами и шрамами, но такой сильной, что никакой Бережной её не сломает.

— Демид! — крикнула она из кухни. — У тебя только макароны и консервы.

— Сойдет! — крикнул я в ответ.

Через полчаса мы сидели на ковре у камина, ели макароны с тушёнкой из одной тарелки, пили красное вино из найденных в шкафу бокалов. Она рассказывала о маме, о детстве, о том, как они с отчимом переехали в этот город, как мама болела, а потом умерла.

— Я не была на её похоронах, — сказала Ангела, глядя в огонь. — Захар сказал, что мне нельзя — я маленькая, мне будет тяжело. А на самом деле, наверное, не хотел, чтобы я видела её лицо.

— Почему?

— Потому что у неё могло быть не сердце, — она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах решимость. — Я хочу найти правду, Демид. Даже если она окажется ужасной.

— Мы найдём, — я взял её за руку. — Я помогу.

Она улыбнулась, но улыбка была грустной. Я обнял её, прижал к себе, и мы долго сидели молча, глядя, как огонь пожирает дрова.

Ночью, когда за окном стих дождь, я проснулся от того, что её не было рядом. Она стояла у окна, босиком, в одной моей рубашке. Луна светила в окно, серебря её волосы.

— Что случилось? — я подошёл, обнял сзади.

— Не могу уснуть. Думаю о маме.

— Поехали завтра в морг. Спросим, где хранятся её медицинские документы. Может, сохранились анализы, что-то ещё.