Сторона обвинения вызвала медбрата — того самого, который сделал инъекцию моей матери. Это был мужчина лет пятидесяти, с сединой в волосах и трясущимися руками. Он сидел на свидетельском месте, избегая смотреть в сторону клетки, где находился Захар.

— Подтверждаете ли вы, что пять лет назад по заказу Захара Бережного вы ввели Елене Корсаковой препарат, вызвавший остановку сердца? — прокурор говорил чётко, чеканя каждое слово.

— Подтверждаю, — голос медбрата был тихим, но в тишине зала его услышали все. — Мне заплатили. Сказали, что это инсулин. Но я потом узнал… это был калий. Очень большая доза. Сердце останавливается за минуту.

В зале зашумели. Я сидела, вцепившись в руку Демида, и чувствовала, как ногти впиваются в его ладонь. Кровь стучала в висках. Я смотрела на Захара — его лицо было пепельно-серым, глаза бегали, он шептал что-то своему адвокату.

— Подсудимый Бережной, вам есть что сказать? — судья повернулся к нему.

— Это провокация! — закричал Захар, вскочив. — Они подкупили этого алкаша! У него нет доказательств, что я заказывал убийство!

— У нас есть записи ваших разговоров, — спокойно сказал прокурор. — И показания вашего бывшего помощника, которого вы уволили сразу после смерти Корсаковой. Он уже дал показания в обмен на смягчение приговора.

Захар рухнул на скамью. Его адвокат что-то быстро зашептал ему на ухо. Я смотрела на этого человека — когда-то он казался мне всесильным, неуязвимым. Теперь он был просто напуганным стариком.

— Суд удаляется для вынесения приговора, — объявил судья. — Объявим завтра в десять утра.

Мы вышли из здания. Я шла, не чувствуя ног. Демид поддерживал меня за талию.

— Держись, — сказал он. — Завтра всё закончится.

— А если его оправдают? — прошептала я.

— Не оправдают, — он поцеловал меня в висок. — Доказательств слишком много.

Дома я упала на диван и выключилась. Не спала — просто лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и перебирала в голове всё, что было. Мама. Её улыбка. Её руки. Её голос «Ангела, ты моё солнышко». А потом — её лицо в гробу. Спокойное, но чужое. Врачи сказали, что она улыбалась перед смертью. Теперь я знала — это была не улыбка. Это была гримаса боли.

— Ангела, — Демид прилёг рядом, обнял. — Ты не одна.

— Я знаю, — я повернулась к нему, уткнулась лицом в его грудь. — Просто… так больно, Демид. Даже когда враг почти повержен, боль не уходит.

— Она со временем станет тише. Не исчезнет, но станет тише. А потом ты научишься жить с ней.

— Ты веришь?

— Верю, — он погладил меня по спине. — Потому что сам через это прошёл. Когда потерял родителей.

Я подняла голову, посмотрела на него. Его глаза были серьёзными, но тёплыми.

— Демид, — сказала я. — Сделай так, чтобы я забылась. Хотя бы на час.

— Как?

— Возьми меня. Чтобы я чувствовала только тебя.

Он не ответил. Просто встал, взял меня за руку и повёл в спальню. Не нежно — требовательно. Уложил на кровать, на спину, стянул с меня джинсы и трусики одним движением. Сам не раздеваясь, расстегнул ширинку, достал член.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я посмотрела. В его глазах горел огонь — не только страсть, но и гнев. Гнев на Бережного, на несправедливость, на то, что он не мог защитить меня от прошлого.

Он вошёл резко, без прелюдии — я была влажной от одного его вида. Я вскрикнула, но не от боли — от неожиданности. Он двигался жёстко, глубоко, почти грубо. Я вцепилась в простыни, подаваясь навстречу.

— Сильнее, — прошептала я.

Он ускорился. Его дыхание стало прерывистым, на лбу выступила испарина. Я смотрела на его лицо — искажённое страстью, с прикушенной губой, с закрытыми глазами. Он был прекрасен в своей ярости.

— Демид… — простонала я.

— Кончай, — приказал он.

Оргазм накрыл меня волной — острой, как нож. Я закричала, выгибаясь, сжимая его внутри. Он кончил через несколько секунд, изливаясь в меня, и упал рядом.

Мы лежали молча, тяжело дыша. Я чувствовала, как его сперма вытекает из меня, тёплая, липкая. Не стесняясь, не убирая.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он повернулся, обнял меня.

— Ангела, завтра после приговора… я хочу, чтобы мы поехали к нотариусу.

— Зачем?

— Оформим дарственную на половину дома. На тебя.

— Демид…

— Не спорь, — он прижал палец к моим губам. — Ты — моя невеста. Ты будешь моей женой. Всё, что у меня есть — твоё.

Я заплакала. Не от грусти — от счастья.

— И ещё, — он достал из тумбочки маленький конверт. — Это тебе.

Я открыла. Внутри — два авиабилета. Мальдивы. Через неделю.

— Ты с ума сошёл, — выдохнула я.

— Да, — он улыбнулся. — Сошёл с ума от любви к тебе.

Я бросилась ему на шею. Мы целовались, смеялись, плакали. А за окном шёл дождь. Но мне казалось, что сквозь тучи пробивается солнце.

Утром мы приехали в суд за час до начала. Зал был полон — журналисты, зеваки, какие-то люди в чёрном, наверное, охрана. Демид держал меня за руку. Я сжимала его пальцы и молилась — не Богу, в которого не очень верила, а маме.

— Пусть справедливость восторжествует, — прошептала я.

В десять вошёл судья. Все встали.

— Зачитывается приговор по делу Захара Борисовича Бережного и Виктора Андреевича Кравченко, — его голос звучал торжественно. — За убийство Елены Корсаковой, совершённое по предварительному сговору, за покушение на убийство Ангелины Корсаковой, за организацию преступной схемы по отмыванию денег, за дачу взяток должностным лицам…

Я перестала дышать.

— Приговорить Бережного Захара Борисовича к двадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима. Кравченко Виктора Андреевича — к пятнадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима.

Зал взорвался аплодисментами. Я стояла, не веря. Демид обнял меня.

— Слышишь? — прошептал он. — Он сядут. На долго.

— Двадцать лет, — я повернулась к клетке, где Захара уже выводили конвоиры. Он посмотрел на меня — и в его глазах я увидела ненависть, смешанную со страхом.

— Ты пожалеешь, Ангелина! — крикнул он. — Я выйду!

— Ты не выйдешь, — спокойно ответила я. — А если и выйдешь — меня уже здесь не будет.

Конвоиры вытолкнули его из зала. Я выдохнула. Впервые за много лет свободно.

Мы вышли на улицу. Дождь кончился. Над городом сияло солнце — яркое, почти весеннее, хотя был ноябрь.

— Ну что, невеста, — Демид взял меня за руку. — К нотариусу?

— К нотариусу, — улыбнулась я. — А потом — собирать чемоданы. Мальдивы ждут.

— И ребёнка, — добавил он.

— Что? — я замерла.

— Я сказал — и ребёнка, — он положил руку на мой живот. — Если ты, конечно, хочешь.

— Демид… — я не знала, что сказать.

— Я хочу, — сказал он. — Очень. С тобой.

Я кивнула, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза.

— Демид, — прошептала я.

— Что?

— Я тоже хочу.

Он поцеловал меня. Прямо на ступенях суда, под солнцем, под взглядами прохожих. И мне было всё равно.

После суда мир стал другим.

Я не знаю, как это объяснить — словно с меня сняли слои серой, липкой пыли, которая годами оседала на коже, в лёгких, в мыслях. Я дышала полной грудью, и каждый вдох пах свободой. Демид вёз меня к нотариусу, и я смотрела в окно на город, который перестал быть чужим. На серые дома, на мокрые улицы, на людей, спешащих по своим делам. Теперь и у меня было своё дело — жить. По-настоящему.

— Ты улыбаешься, — заметил Демид, сворачивая на парковку.

— Улыбаюсь, — я повернулась к нему.

— Это только начало, — он взял мою руку, поцеловал пальцы. — Я сделаю так, чтобы ты улыбалась всегда.

— Ты уже делаешь.

Мы вышли из машины. Дождь прекратился, но воздух был сырым и холодным. Я накинула капюшон пальто, Демид обнял меня за плечи. Нотариус — пожилая женщина с добрыми глазами — ждала нас в уютном кабинете с запахом ванили и старой бумаги. Она быстро оформила документы, и я стала совладелицей дома. Половиной огромного особняка, в котором жил человек, спасший меня.