— Кажись, началось, Дмитрий, — сказал Бледный. Он уже стоял на берегу и смотрел на другой.

— Ага. Дождались, наконец-то.

Он посмотрел в небо.

— Погода хорошая.

— Слушай, — повернулся я к Холмскому, — а какой сегодня день?

Холмский задумчиво на меня посмотрел. Будто прикидывал, не стукнулся ли я где утром.

— Пятница, вроде.

— Ну, в пятницу помирать нельзя.

Он усмехнулся. Не понял, конечно, откуда фраза, но всё-таки подыграл.

— Тогда извиняй, суббота.

Я заржал во весь голос. Холмский смотрел на меня как на дурака.

— Дим, ты чего?

— Да так. Старая шутка с Лёвой. Потом расскажу. Если суббота не подведёт.

Он покачал головой.

— Чудной ты, Строганов.

— На том стоим.

На холм, шагах в ста от нас, поднялась Мария Борисовна. В шубе, в шапке… рынды по бокам, и махнула мне.

— Великая княгиня, тебе тут нечего делать.

— Есть что.

— И что же?

— Я обращусь к нашим воинам с речью. И буду стоять здесь вместе со всеми.

— Ага, ещё и копьё возьми и на врага кинься! — не подумав вспылил я, и тут же тише сказал. — Подумай, что будет с Иваном и остальными твоим детьми, если ты сегодня погибнешь!

— Так сделай так, чтобы я не погибла, — сказала она, и я поймал себя на мысли, что очень хочется сомкнуть свои пальца на её тонкой шейке.

Но вместо этого я спросил.

— Ты уверена?

— Да, — твёрдо сказала она. — И вообще, хватит задавать мне такие вопросы, Дмитрий Григорьевич.

Только она открыла рот, чтобы ещё что-то сказать, как с того берега на лёд выкатился всадник. Один и с шестом и, разумеется, на навершие развивался на ветру белый холст.

— Что они хотят? — тут же спросил она.

Я повернулся к ней.

— Великая княгиня, даром предсказания я не обладаю. Надо ехать и узнавать.

— Так езжай.

Я покачал головой, но не стал ей ничего говорить. Происходил каламбур какой-то с её прибытием.

Вскоре Лёва привёл мне Искру. И, взяв Семёна и Богдана, вместе спустились к реке.

На середине реки я махнул рукой, и Сёма с Богданом отстали шагов на пятнадцать. К одинокому всаднику я подъехал один… по обычаю.

Всадник снял шапку, и я узнал его раньше, чем разглядел толком. Это был Сайид. Старший сын хана Ахмата. Тот самый, с которым я в Кремле пил и по пьяни саблями махался…

— Здравствуй, Сайид.

— Здравствуй, Дмитрий. Вот мы опять и свиделись.

— Да, — ответил я. — Ты бы сказал раньше, что прибыл с отцом, я бы в гости тебя позвал, вина б попили.

Он усмехнулся.

— Славно мы тогда посидели, Дмитрий, — сказал Сайид и, сделав короткую паузу, продолжил. — Мой отец сделал тебе щедрое предложение. Почему ты отказался?

Я посмотрел на него.

— А ты бы согласился пойти под мою руку?

— Ты не хан.

— А будь я ханом, ты бы своих предал?

Сайид помедлил, прежде чем отвечать.

— Нет. Не смог бы.

— Ну вот ты сам и ответил.

Конь подо мной переступил, лёд снова щёлкнул.

— Сайид, о чём ты поговорить хотел? — спросил я.

— Поединок, — сказал он. — Я и ты.

Я несколько секунд думал, после чего спросил.

— Условия?

— Я побеждаю, и ты идёшь со мной к отцу. Ты побеждаешь — я умираю.

Последнее он сказал с акцентом, который у него обычно не вылезал. Видно, волновался.

— Уверен в своей победе?

— Я Чингиз! — вздёрнул он подбородок. — У тебя нет против меня шансов.

Я посмотрел мимо него… на татарский берег. Сотни на сотнях, бунчуки, дымы от костров, их не сосчитать.

— Сайид, я не против, но мне нужно посоветоваться с Великой княгиней.

Он удивлённо приподнял брови.

— Она здесь? Баба? — скривился он. — Не ожидал, что русские до такого дойдут.

— Придержи язык. Она на то и Великая княгиня, что пришла на поле боя со своими воинами. Не тебе об этом говорить.

— И почему же?

Глаза у него блеснули.

— Потому что мы вас разобьём.

Отказываться я не собирался. Конечно, Сайид не Ахмат, но он наследник хана. Его пленение или гибель ударит по духу татар очень сильно. Вот только это была палка о двух концах. Я был воеводой всего Московского войска. И мой проигрыш, или ещё хуже… пленение могло также ударить по духу русских воинов.

— Сайид, дай мне час.

— Полчаса.

— Час.

Он смотрел несколько секунд, потом наклонил голову.

— Хорошо. Встречаемся здесь через час.

— Оружие? — спросил я.

— Без твоих самострелов, — тут же сказал он.

— Тогда и без лука, — ответил я.

— Разумеется. Копьё, щит, сабля, кинжал.

— Договорились, — сказал я и развернул Искру.

С княгиней разговор был короткий. Я поставил её перед фактом, что буду драться с сыном Ахмата. И не став дожидаться, когда до Марии Борисовны дойдёт смысл моих слов, я повернулся к Хомскому и Бледному.

— Данила Дмитриевич, если я погибну, ты примешь полки.

К этому времени Семен велел подтащить Искре нагрудник и наголовье: кожа со стальными пластинами. Эти доспехи были подогнаны специально под Искру. А сами доспехи забрали с коня павшего литовского рыцаря у Шелони.

— Дим, — сказал Семён, затягивая ремень под брюхом Искры. — Ты только это…

— Что?

— Не геройствуй. Мы с ними пили и…

— Сёма, я тебя умоляю. Вот уж в жалости к татарам меня ещё никто не уличал.

Он непродолжительное время смотрел на меня.

— Григорий бы не одобрил, — сказал он.

— Конечно, не одобрил. Он бы сам хотел на поединок выйти.

Семен усмехнулся.

— Даже спорить не стану. Но, — сделал он паузу, — ты же понимаешь, что, если с тобой что-то случится, он нам этого не простит.

— Ты так говоришь, дворянин Медведев, будто боишься его.

— Да, — не раздумывая ответил Семен.

— Ладно, хватит трепаться, — отрезал я. В этот момент ко мне подошли Ярослав, Андрей Федорович и Лёва. Все по очереди обняли меня, после чего Холмский подал мой шлем, который взял у стоящего рядом Микиты.

— Ну, с Богом, — сказал Холмский.

— Ага.

Я перекрестился и тронул Искру.

Сайид уже ждал на середине. Тоже в полном обмундировании, конь под чешуёй, копьё в стремени, щит у бедра. Я подъехал шагов на тридцать и остановился.

— Передумал? — крикнул он.

— Размечтался.

Он развернул коня. Я тоже. И мы разошлись шагов на сто.

Мы развернулись друг к другу, и я видел, как Сайид на той стороне поднял копьё.

Я же опустил своё и прижал локтем, подал вперёд. Щит к плечу. Колени сжал.

— «Ну, с Богом», — мысленно произнёс я.

Искра рванула с места так, что меня подкинуло. Татарский конь нёсся навстречу, и я видел только две точки: наконечник копья Сайида и просвет между его щитом и шеей лошади.

— Бах! — удар пришёлся в щит и проскользил вдоль него. Моё копьё также цокнуло о его щит, скользнуло и ушло мимо. Я развернул Искру, и Сайид сделал то же самое.

— Жив? — крикнул он.

— А ты?

Мы снова разъехались и, не сговариваясь, одновременно тронули лошадей. Я чуть отвёл копьё в сторону, держа щит так, чтоб его наконечник скользнул по краю. Если он повторит мой манёвр, то оба пройдём впустую.

И он повторил.

Его копьё чиркнуло по моему щиту, ушло за плечо. Моё мазнуло по его щиту, отскочило вниз, и я даже не успел понять, куда оно дальше пошло, копьё сломалось, и конь под Сайидом дико заржал, рванул вбок, и Сайид кувырнулся через гриву на лёд.

С обоих берегов взвыли разом. Наши радостно, татары… с разочарованием.

Я спрыгнул с Искры. Не стал её удерживать и она отошла сама. Достал саблю из ножен.

Сайид тоже уже поднимался. Шлем съехал набок, он поправил его и сплюнул кровь из разбитой губы. Его конь лежал в десятке шагов и бил ногой… моё копьё вошло ему в бабку*, перебило сухожилие (это часть ноги, расположенная над копытом, в области путового сустава).

— Сдавайся, Сайид, — сказал я.

Он что-то ответил на татарском, ещё раз сплюнул на лёд и пошёл на меня.