— Ахмату, ясно дело.

В шатре вдруг стало очень тихо.

— Дмитрий Григорьевич, — медленно произнесла она. — Ты готов был поставить на кон свою жизнь? И погибнув, отдать Русь татарам? Ты думаешь, я бы на это пошла?

— Думаю, нет.

— Тогда зачем…

— Маша, — я сам не заметил, как ушёл с «великой княгини», — никто бы на это и не пошёл. Ахмат отказался первый, я это знал. Но шанс попробовать его срубить и внести сумятицу в его войско… в общем, если бы он согласился, я бы такого шанса не упустил. А насчёт меня… — пожал плечами. — Меня заменит Холмский. И заменит без потерь для дела.

Она наклонила голову.

— Ты ему так доверяешь?

— Нет. Доверие штука очень тонкая, но я верю ему настолько, насколько можно. Но в плане ведения войны он разбирается лучше меня. Он на три десятка зим меня старше. Полки водил тогда, когда я ещё… — я хотел сказать «в школу ходил», но вовремя прикусил язык. — Когда я ещё под стол пешком бегал.

Она помолчала.

— Что дальше было? Ты говорил ещё что-то.

— Предателей поймали. Ощера их вычислил, подмял десятника из дружины боярина Долматова. Сам при этом был ранен в грудь. Но рана не страшная, жить будет, но в грядущем сражении не боец.

— Значит, Ощера проявил себя, — задумчиво сказала она.

— Да, — ответил я.

— Что по предателям?

— Ночью допросили, сегодня к утру повесили.

Она опять не одобрила, не осудила. Просто кивнула.

— А Долматов?

— Только что с ним говорил. Думаю, не причастен, но в первый ряд, когда татары попрут, поставлю его и дружину.

Она посмотрела мне в глаза.

— Если ты сам не веришь, что он замешан, зачем наказываешь?

И вот тут я почти улыбнулся. Потому что это был вопрос-проверка. Она прекрасно знала ответ. Уж кто-кто, а Мария Борисовна показательную порку понимала лучше меня.

— Чтоб другие так не делали, — сказал я. — Чтоб каждый боярин знал, что за дружину свою он отвечает головой. А прохлопал — пеняй на себя.

Она усмехнулась.

— Полностью с тобой согласна, — сказала она чуть мягче, и немного помолчав, спросила. — Что думаешь насчёт татар? Когда пойдут?

— Мои за ними следят. Если этой ночью морозы не ударят, то, думаю, завтра. Может, послезавтра. Ахмат тянуть не будет, у него обоз большой, и если пленники…

— Пленники? — перебила меня Мария Борисовна. — Ты ничего не говорил о пленниках.

— Прости Великая княгиня, запамятовал, — ответил я, и рассказал про то, как мои воины втроём разбили десятерых. После чего вернулся к тому, с чего начинал. — Ахмат хочет до весны Нижний взять, а если успеет, и до Владимира дойти.

— То есть он торопится, — сказала Мария Борисовна, на что я кивнул. И она тут же спросила. — Тогда почему он сегодня не напал?

— Людям дал время отдохнуть, — ответил я.

— А зачем мы позволили им отдохнуть?

— Если ты спрашиваешь почему мы не напали на них, пока они лагерь разбивали, то всё просто. Их почти на тридцать тысяч больше нас. Наше преимущество в пушках и гранатах. А без них татары нас своими стрелами в ежиков превратят. Сейчас нам остаётся только ждать.

Она вздохнула.

— Не так я себе это представляла.

— А как? — спросил я. — Думала, мы тут несём свет и добро?

Она нахмурилась.

— А не боишься так со мной разговаривать?

— Маша, я тебя чем-то обидел?

Она опустила взгляд на свои руки.

— В том и дело, Дмитрий. Что придраться к тебе мне не за что. — Она посмотрела на меня. — А так хочется… Понимаешь, о чём я? — тихо спросила она.

— Понимаю. Прости, — сказал я.

Мы снова помолчали.

— Как думаешь, — нарушила она тишину, — мы победим?

— Разумеется, победим.

И в эту самую секунду она подалась ко мне через стол… и поцеловала… в губы.

Я даже среагировать не успел толком.

— Маша, нет! — я отпрянул. Резче, чем хотел, даже чуть лавку не опрокинул.

Она сверкнула глазами. Один раз. Потом… опустилась. Обошла стол, и молча села рядом и положила голову мне на грудь.

— Прости, — сказала она в кафтан, не поднимая на меня взгляда. — Я так хотела к тебе прикоснуться, что ни о чём другом думать не могла. Вот и злилась на тебя весь день. — Она сделала паузу. — А теперь и помирать не жалко.

— Ты это брось, — тут же сказал я. — Разобьём татар. В этом даже не сомневайся.

Она не шевельнулась.

— Маша…

— Помолчи, Дим. Минуту. Можно?

Я помолчал.

Минута… в такие моменты тянется очень медленно. И пока шло время, в голове всякое крутилось. И Алёна в Нижнем, и Анфиса, и тесть со своим «гибче надо быть», и эта самая Маша, что у меня на груди, у которой… и война, и княжество, и регентство, и дети… которые не все от законного мужа.

Много всего у этой бабы было, и ни с кем этим не поделишься. Вернее, она хотела бы этим поделиться со мной, но я не принимал…

— Ладно, — сказала она и выпрямилась. — Иди.

— Маша…

— Иди, Дмитрий Григорьевич. А вечером жду тебя на ужин. Вместе с князьями. И сотника своего, Медведева, бери. Хочу с ним поговорить.

— Передам.

— Ну, вот и славно.

Я встал, взял шапку с лавки, поклонился и пошёл к выходу.

Ужин прошёл тихо. Все понимали, что завтра, может, послезавтра будет битва. Поэтому хмельного за столом не было от слова совсем.

Мария Борисовна сидела во главе стола, мало говорила, больше слушала. Холмский объяснял ей, как поставит свой полк, я кивал, где надо было кивнуть. Тверской пытался влезть пару раз, но княгиня почему-то не хотела слушать мнение родного брата и просто переводила взгляд на следующего. Михаил Борисович надулся, потом плюнул на это дело и завёл разговор с Рязанским. О чём они там говорили я слушал в пол уха.

В какой-то момент княгиня встала. Все тоже начали подниматься, она махнула рукой… мол сидите. Прошла вдоль стола, остановилась у Ощеры. Тот от неожиданности дёрнулся.

— Подвинься, Василий Иванович. Сяду рядом.

Он подвинулся так, что чуть лавку не опрокинул. Княгиня взяла кувшин, сама ему налила. Не служанка, не виночерпий, а сама.

— За то, что предателя за горло взял, когда другие зевали. Спасибо тебе, боярин.

Ощера подскочил и поклонился, так низко, как ему рана позволяла.

— Великая княгиня… для меня честь твои слова слышать.

Выпили, княгиня вернулась к себе. А Ощера поднял глаза на меня. Кубок чуть приподнял, как будто чокнуться собирался, и я тоже поднял свой. Кивнули друг другу и сделали по глотку.

— Боярин, на том берегу движение, — разбудил меня Микита рано утром.

— Давно?

— Да нет, — ответил он. — Но Медведев меня послал к тебе, чтобы об этом сообщить.

Я сел, начал одеваться. Стало очевидно, что битва состоится сегодня, поэтому из шатра выходил в полном обмундировании.

Выйдя наружу, я усмехнулся.

«Чуть утро осветило пушки, Татары тут как тут…» — вспомнилось стихотворение великого поэта…

И тут же посетил дурацкий вопрос: «а будет ли в этой реальности Бородино?» Я тут уже столько накрутил: пушки, порох, дамаск, Новгород взял на несколько лет раньше. Может, и Наполеона никакого не случится. Хотя… век человеческий короткий, и пусть Ивана Васильевича не запомнят Великим, как в моей истории, но я пока ничего такого не сделал, что могло бы глобально изменить историю ВСЕГО мира.

По пути к берегу мне навстречу вышел Холмский.

— Дмитрий, татары выстраиваются.

— А наши?

— Как видишь, тоже, — ответил он.

Полки уже шли по местам. На холме у пушек суетились Сёма с Ратмиром. Копейщики строились между рогатин, в первом ряду, как и говорил, долматовские. Курмышские уже клали гранаты перед собой. Жаровни задымили, угли несли в железных ведёрках, чтоб фитили запаливать. Пращи на руки наматывали.

Арбалетчики в трёх линиях… пять тысяч их у меня, шутка ли. Спасибо покойному Василию Фёдоровичу Шуйскому, который начал перевооружать московских ещё при жизни.