Советское знамя над рейхстагом он помнил хорошо. Это последнее, что он видел перед тем, как советский воин с искаженным злостью лицом вогнал штык ему под ребро.

Он думал об этом долго, и часто просыпался в холодном поту от фантомных болей. Особенно в первые годы…

Но это было мелочью по сравнению с моральными терзаниями… Он плакал, потому как искренне верил, что его страна должна была править миром, а вместо этого лежала в руинах, а русские… оскверняли их землю.

Он осознанно верил, что арийская раса наиболее «чистая» и «высшая» нежели другие представители человеческого рода. В голове пролетали лица его товарищей из той жизни, с которыми он вёл научные диспуты… думал и спорил с теми, кто сомневался. Он шёл в «СС» не потому, что надо было, а потому что хотел. Потому что ВЕРИЛ…

А потом советский штык в мае сорок пятого закончил этот разговор!

Когда он очнулся здесь, первая мысль была простая. Вернуться на запад, в немецкие земли, начать там.

Полгода ему понадобилось, чтобы более-менее разобраться, что никакого «домой» нет.

Его великая страна в этом времени была кучей княжеств. Священная Римская империя… название красивое, а вот суть жалкая. Сотни маленьких владений, города со своими правами, рыцари со своими землями, и над всем этим император, у которого нет ни реальной армии, ни реальной казны, ни реальной власти. Чтобы собрать это в одно, нужно было несколько поколений. Нужна была работа, которую он в этом теле, не успел бы сделать.

Гюнтер думал об этом долго и решил не торопиться.

Род Васса… если память не изменяла, этот род будет стоять рядом с троном. Или на нём. Он не был уверен в деталях, но общий контур помнил. Это давало входную точку. Это давало громкое имя, нужные знакомства, возможность работать не снизу, а с середины.

Также его расстраивало, что никаких технических знаний у него нет. Зачем ему это знать, если на заводах будут работать рабы?

Поэтому знаний по химии, металлургии, инженерии у него не было. В прошлой жизни он закончил Deutsche Hochschule für Politik — немецкая академия политики… элитная, жёсткая, с хорошей практикой. Он умел убеждать, умел торговать интересами, умел интриговать и стравливать людей. Умел находить, что человеку нужно, и давать ему именно это, ровно настолько, чтобы он сделал то, что требовалось.

Но пушки лить не умел, а здесь это оказалось важным.

Нильс посмотрел на снег и мысль о Строганове снова вернулась. Она возвращалась часто… с тех пор, как они повстречались на Девичьем поле.

— Ты такой же, как и я. И ты — мой ВРАГ! — прошипел Нильс.

(От авторов: Мы видели, что многие не хотят видеть в Нильсе Васса ещё одного попаданца. Ведь это читалось между строк…

Для тех, кто осуждает такое развитие событий, мы объясним почему пошли таким путём.

Нужен был враг. Сильный, одиозный и ненавидимый нами. Потому как после победы над Большой Ордой (в реальной истории после «Стояния на реке Угре») Русь стала набирать силу.

Написано уже 10 книг. И чтобы поддерживать Ваш интерес, нами было принято такое решение.)

Три больших шатра, поставленных в ряд, с откинутыми пологами между ними, чтобы не тащить носилки лишний раз. Раненых везли со всей округи, укладывали прямо на снег у входа, внутри места хватало только для тех, кому требовались руки, а не просто тугая перевязка. Я попросил Семёна найти Богдана и Лёву, а заодно и Бледного.

Пока силы были, я хотел самостоятельно «заштопать» их.

Богдана привели первым.

Правая рука была замотана тряпкой, которая уже промокла насквозь. Он молчал и смотрел куда-то в сторону, и этот взгляд мне не нравился. Мысленно он уже списал себя со службы… и, по большому счёту, он был прав. Дружину ему уже не получится водить в бой. Однако у него было полно других талантов.

Я размотал повязку и внимательно осмотрел рану. Большой и указательный пальцы ушли под основание… чистый срез, без дробления кости. Повезло, если это слово вообще сюда годится.

Края уже начали темнеть.

— Потерпи, — сказал я Богдану, — сейчас будет больно. — И после того, как он кивнул, я начал медленно лить хлебное вино. Богдан напрягся, но не дёрнулся и тяжело дышал, стараясь не смотреть в мою сторону. Кровь шла умеренно, уже не хлестала. Я взял иглу, шёлк и начал стягивать кожу над культями. Кожи для полного закрытия чуть не хватало, но я не стал её тянуть через силу… узловые швы через равные промежутки, по три на каждую культю, кожные лоскуты уложил аккуратно и прижал. Работа была мелкой и кропотливой. Последний шов я затянул плотно и, проверив его, понял, что всё нормально. После чего туго обмотал холстиной.

— Руку держи выше сердца, — сказал я. — Не опускай.

Он кивнул. Я не стал говорить больше ничего, помог ему подняться, отправил отдыхать.

Следом пришёл Лёва, а вместе с ним зашёл Семен. Друг держал руку прижатой к боку. Однако его улыбка… она была такой спокойной, что меня это немного успокоило. С такими ранами, когда человек ещё способен улыбаться, обычно всё заканчивается нормально. Обычно…

Он лёг на стол, выдохнул и закрыл глаза на секунду.

— Тебя как так угораздило? — спросил я, пока помогал избавиться ему от кольчуги.

— А, не спрашивай, — проворчал он и, не успел я хоть что-то сказать, сам всё вывалил. — Выстрелил из лука, стрела ему в грудь прилетела, ну я и подумал, что ему уже всё. Лёг, главное на лошадь, руки обвисли, ну я и не обратил на него внимания, когда с ним сблизился. А он возьми да копьём мне в бок, так ещё и повалил меня с лошади. Ну а там… — он сделал паузу. — Отец подоспел и прикончил его.

— Ясно, — произнёс я и, осмотрев рану, скривился. Потом посмотрел на Лёву. — Дам-ка я тебе обезболивающее…

— Да ладно тебе. Рана-то пустячная, — попытался возразить Лёва.

Я не стал хоть что-то говорить, просто влил в него конопляного взвара и стал ждать пока подействует.

Лёва лежал, разглядывал войлочный потолок, и постепенно у него расслабились плечи. Тогда я приступил к операции.

Рана шла по левому боку от нижнего ребра вниз, сантиметров восемь. Копьё прошло по касательной… мышцы задеты, жир, кожа разошлась широко.

Но в живот не ушло. На всякий случай я осторожно проверил пальцем глубину. Лёва чуть шипел сквозь зубы, но лежал смирно.

Промыл солевым раствором, обработал хлебным вино. Потом всё повторил, потому как из раны вышла грязь. Похвалил себя за то, что не послушал друга и облегчил боль.

Затем сделал два глубоких шва на мышцу… кетгутом, с захватом краёв. Лёва дёрнулся, выдохнул что-то неразборчивое.

— Потерпи, дружище, — посмотрел я на Лёву. — Скоро к Авдотье под тёплый бочок ляжешь.

— Скажешь тоже… скоро.

— Ну-у, — посмотрел я на рану. — Пару дней полежишь, посмотрим, как мясо срослось. А потом на санях домой поедешь.

— Хорошо бы, — сказал Лёва.

Я шил без спешки. Пять кожных швов поверх. Узлы затягивал ровно, и края сошлись хорошо.

— Ну, вот и всё, — отщипнул я конец нитки. — Завтра приду проверить и…

Вот тут и вошла Мария Борисовна, а следом за ней пятеро рынд.

— Княгиня-матушка, здесь не место для твоих рынд. Отошли их.

Мария Борисовна строго посмотрела на меня, но послушалась и жестом отослала телохранителей из шатра.

Сама же осталась стоять на пороге. Она оглядела шатёр. Лёву. Мои руки с иглой. Промоченные кровью тряпки на земле.

— Дмитрий Григорьевич, — сказала она, слегка побледнев от вида крови, — я хотела поговорить и…

— Понимаю, но сейчас я уйти не могу. Моя помощь нужна твоим воинам.

Она молча посмотрела на меня и, кивнув, вышла.

Не успел я хоть немного передохнуть, пришёл князь Бледный.

— Ну что, зять, принимаешь ещё?