— Согласен.

Мы поехали дальше. Я пытался представить, как это выглядит, восемьдесят тысяч на льду. Широкая колонна, сотни лошадей в одной шеренге… Вот же ж картинка получилась неприятная.

Холмский вдруг остановился, привстал в стременах.

— Стой, смотри. Холм пологий с нашей стороны, а с той крутой. Видишь?

Я присмотрелся. Место и впрямь любопытное.

— Если здесь встречать будем, — продолжал он, — вон там засадный полк поставим. Татары пройдут просеку и ударим во фланг.

— Обойдут. Там хоть и болото стоит, но зимой оно не такое топкое, Данила Дмитриевич. Если сейчас не замёрзнет, то потом обязательно схватится.

— А давай проверим.

Холмский соскочил с коня и пошёл прямо по снегу. Мы прошли примерно с километр, ведя коней за поводья.

— Ну да, — отряхивая снег с кафтана сказал Холмский. — Сейчас уже небольшой группой пройти тут можно. А с морозами и тумен проскочить сможет.

— Угу.

— Слушай, — повернулся он ко мне. — Ты же лучше эти места знаешь. Наверняка прикидывал, где татар встречать.

— А мы до него немного не доехали, — сказал я.

— А чего молчал?

— Хотел услышать твоё мнение по поводу этого места. Оно мне тоже поначалу приглянулось, вот и думал, что ты по-другому на него взглянешь.

— Понял, — сказал Холмский и развернул коня. — Пошли, покажешь своё место.

Примерно через час я слез с коня, прошёл несколько шагов по снегу и встал у края холма. Внизу Сура, и я показал перчаткой в сторону леса.

— Вон там, левее. Видишь, где ельник обрывается?

— Вижу.

— Туда пушки. Обзор открытый, подходы простреливаем на добрые полверсты вдоль реки. И укрыть есть чем — лесок за спиной.

Холмский прищурился.

— Обойти захотят, Дмитрий. Река тут больно широкая. Конница по льду закрутит и ударит во фланг.

Я покачал головой.

— Пускай крутят. По большому кругу пойдут, мы там полки во фланг и выставим. Решат обходить, там их и встретим.

— Разбрасываешь силы, Дмитрий, — ненадолго задумавшись он продолжил. — Кулак должен быть один.

— Лучше разбрасывать, Данила, чем ждать их у себя за спиной.

Он промолчал, но вскоре кивнул.

— А ополчение куда?

— За пушки. Когда конница попрёт на орудия, даём залп. Пока первые перезаряжаются, бьют вторые, а потом и третьи. Если конница прорывается, выходят копейщики. Татары наверняка попробуют заткнуть орудия, поэтому основной удар туда направят, вот там мы и нашими дружинами во фланг ударим. Потом ещё. А кто доберётся, того пехота примет.

Холмский помолчал, глядя на реку.

— Сколько у тебя сейчас стволов?

— С московскими считать?

— Ну да. Вместе.

— Почитай, четыре десятка.

Холмский повернулся так резко, что конь мотнул головой. И честно, я думал, глаза сейчас из орбит выскочат.

— Четыре десятка?

— Ну.

— Погоди, — с неверием уставился он на меня. — Ты ж только что на Великий Новгород ходил. Когда ты столько успел?

Я ухмыльнулся. Было приятно видеть Хомского в ступоре.

— Так получилось, — пожал я плечами.

Холмский слез с коня, взял снег и протёр лицо.

— Господи, — выдохнул он, — кого ж ты прислал на землю грешную…

Я молчал.

— Ты хоть понимаешь, Дмитрий?

— Что?

— Бояре, прости меня Господи, за такие речи, тебя с говном съедят. Как только узнают про это.

Я прищурился.

— Это с чего? Радоваться же должны.

Холмский тяжело вздохнул.

— Сейчас все рады будут. Татары под боком, жопа горит, страшно. А как победим… А я уверен, что победим. Так вот, они разъедутся все по домам. И будут помнить про четыре десятка орудий.

— Ну?

— Плохо тебе будет.

Он остановился.

— Это сила, Дмитрий. Очень большая. Скажут, что тебе не по Сеньке шапку даровали. В общем, если не приедешь в Москву по лету, то тебя начнут грызть.

— Ты мне это открыто говоришь, Даниил?

— А как ещё? — он нахмурился. — Если эта цифра меня пугает, то представь, что в голове у остальных!

— Мария Борисовна… — начал я, но Холмский перебил меня.

— Мария Борисовна умная баба… НО ОНА БАБА! — повысил голос Холмский. — Ей будут шептать в уши долго, ненавязчиво. И не только ей. — Он сделал паузу. — И Ивану Ивановичу шептать начнут. Он хоть и мал ещё, но с каждым годом он будет старше. Сам понимаешь, как легко в такие уши дерьмо заливать.

Гонец прискакал на третий день после нашей с Холмским вылазки. Я как раз стоял у новой батареи на южной стене, ругался с пушкарём, который надумал прикрыть запальное отверстие тряпкой, объяснив это следующими словами: «чтоб снег не попал». Тряпка была пропитана маслом. МАСЛОМ, блин!

— Ты вот эту самую тряпку, — говорил я ему чуть ли не шипя, — себе в задницу засунь и подожги. Авось ума прибудет.

В какой-то момент я понял, что парень ни хрена не понимает, и немного подумав отправил его к Ратмиру, чтобы тот сам донёс до подчинённого, где тот неправ.

И в этот самый момент со стороны ворот раздался крик дозорного.

Оттиск печати на пергаменте принадлежала Шуйскому, а не Марии Борисовне, и, сломав воск, вчитался в послание.

«Вышли из Нижнего. Готовься встречать пятьдесят тысяч сабель».

Я тяжело вздохнул, сворачивая пергамент в трубку.

— «Началось…!» — пронеслась у меня мысль.

Вернувшись домой, я застал Григория и Холмского в горнице. И судя по всему, они уже знали, что ко мне прибыл гонец. Потому что, как только я зашёл Данила Дмитриевич тут же спросил.

— Ну?

— Шуйский пишет, что вышли. — Я свернул пергамент. — Из Нижнего.

Оба молча кивнули.

Я же обрадовался тому, что наши успевают раньше. И слава Богу, потому как встречать восемьдесят тысяч татар с голой жопой за крепостными воротами, ну, такое себе развлечение.

И учитывая, что Хомский со мной, то над московским войском, скорее всего, стал Шуйский или, чего ещё хуже, сама Мария Борисовна. Это были, мягко говоря, не хорошие сценарии.

Что же касалось войска Большой орды, то я был уверен Ахмат не будет играть в прятки. Попрёт в лоб, навязывая нам генеральное сражение. И хоть у него будет численное преимущество, но у меня было чем его удивить.

В тот же день я принял решение, что придётся прекратить работу в моём промышленном уголке.

Секреты, штука тонкая. Особенно когда твои «союзники» местами хуже татар. Бояре приедут с войском, будут своими длинным носами шерстить. Как это у Строганова так много чугуна? Откуда пушки такие ровные? Ага, щас, разбежался я им всё показывать.

И уже вечером принимал у Доброслава доклад.

— Колёса все сняли?

— Все, господин. — Он повёл рукой. — Воздуховоды разобраны, шестерни в масле. Ремни и сверла… все в погреб спрятано.

— С семьёй как устроились? — спросил я.

— Так не в первый же раз в гостевом доме живём. Жена обрадовалась, что я отдыхать буду, с детьми время буду проводить. Хотя я понимаю, что мои кузнечные навыки тоже пригодиться могут.

— Нет, — тут же сказал я, — лучше из старой крепости не выходи. Понимаю, что ограничиваю тебя в свободе, но не дай Бог кто-то решит тебя похитить. Нечего тебе в кузне делать. Так что отдыхай, пока можешь. Ты это как никто заслужил.

— Благодарю, Дмитрий Григорьевич, — сказал Доброслав и побрел к семье.

Егору повезло меньше. По сути, он был ещё одним моим секретоносителем. Дамасская сталь высоко ценилась, и такого мастера с руками оторвут, а соблазн вызнать её секрет может на недобрые поступки толкнуть.

Но кузня на подворье Григория была хорошо защищена. Более того, сам Егор вместе с семьей на время переехал в просторный дом, который охранялся тремя дружинниками денно и нощно.

А уже через два дня показались первые всадники. Я быстро забрался на стену, чтобы посмотреть на это.