— Понимаю.

Мы втроем немного помолчали. Потом тесть переглянулся с Холмским.

— Да чего тут думать, — сказал Бледный. — И я бы так поступил, да и Данила Дмитриевич, поди, тоже.

Холмский молча кивнул.

— Раз решил, так и делай, — закончил Бледный и тут же, без паузы добавил. — С Долматовым говорить будешь?

— Буду.

— Тогда пойдём. Я с тобой схожу, в дороге расспросить как следует не получилось, а тут хоть послушаю.

По дороге я спросил у тестя.

— Как там у засадных? Григорий не зашивается?

— Григорий-то? — Бледный фыркнул. — Григорий держит порядок такой, что у меня в Нижнем не всегда такой бывает. Караулы выставил серьёзные и даже, главное охранение вокруг охранения.

— Это как?

— А так. Один пояс смотрит, чтобы татарские лазутчики не подползли. А второй, чтоб никто из первого не уполз. Там, я так понял, он проверенных воинов поставил.

— Толково.

— Сам додумался.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Шуйского спрашивал.

— Ясно.

Шатёр, в котором находился Долматов, стоял у обозных телег. У входа двое моих курмышских, те меня узнали и сразу подвинулись.

Войдя внутрь, я увидел у дальнего столба Долматова. При этом руки у него были не связаны, что меня сразу немного удивило. Богдан и Семён стояли по бокам, без оружия наголо, спокойно. Семён повернулся ко мне, чуть качнул головой и отступил вместе с Богданом в сторону.

Долматов меня увидел, и его повело. Так я подумал вначале, как вдруг он упал на колени.

Боярину было на первый взгляд лет тридцать, может, тридцать пять. Кольчуга добротная, с заплатой на левом плече, на поясе, в ножнах, сабля и кинжал. Борода густая, но аккуратно постриженная.

И лицо… ну вот как объяснить правильно?

Бывает у человека лицо вины… И не вины тоже бывает. Это, я думаю, любой, кто на свете пожил, отличает. Не глазами, а нутром когда смотрит.

И вот у Долматова было лицо «не вины».

Но мои мысли, как говорил один мой знакомый в прошлой жизни, к делу не пришьёшь. Подохнешь от своей же интуиции, если ей одной верить.

Я подошёл, остановился в трёх шагах. Бледный встал чуть позади, слева. Холмский остался у входа, решив не лезть.

— Подымайся, — сказал я.

Долматов не пошевелился. Так и стоял на коленях, голову не опустил, смотрел снизу вверх.

— Не виновен я, — сказал он. — Ни перед Богом. Ни перед тобой, боярин. Ни перед Русью. Я клятву верности не предавал. И не ведал, что мой десятник со своими людьми… — вдруг он запнулся.

— Что они там? — подсказал я.

— Что собирались сотворить. Не ведал, боярин. Истинный крест, — сказал он и перекрестился двумя пальцами.

— Ладно, — сказал я глядя на Долматова. — Поднимайся. Хватит колени морозить, тебе они ещё пригодятся.

Долматов поднялся медленно.

— Боярин, — сказал он, не отводя от меня глаз. — Ведомо мне от твоего сотника Медведева… Митрофан троих моих людей убил. — Я вчера слышал от Семена нечто подобное. И мне было интересно понять, как так Долматов не обратил на это внимание. — Митрофан подстроил будто они в бане сгорели. Я тогда не разобрался. Подумал, что случайность и угорели по пьяни, а оказывается, они уже мёртвые были, когда баню подожгли.

— Долматов, — сказал я, — то, что Митрофан с твоими людьми вытворял, меня сейчас, если честно, мало волнует. Меня другое интересует. Как так получилось, что у тебя в дружине четыре человека Ахмату продались, а ты, боярин, ни сном ни духом?

— А как…

— Да выпрямись ты уже толком, — перебил я. — Чего ты, как на исповеди…

Он выпрямился. И оказался почти с меня ростом. Может, на полпальца ниже.

— Рассказывай, — сказал я. — Что тебе ведомо?

— Да ничего мне не ведомо, боярин, — он развёл руками. — Знаю, что сегодня ты Митрофана и ещё троих с его десятка повесил. Будь они живы… я бы сам с ними потолковал. Расспросил бы. А так… — он усмехнулся. — А так и спрашивать некого.

Я походил по шатру.

— Костромские купцы, — повернувшись, вспомнил я. — Тебе это что-нибудь говорит?

Долматов задумался. По-настоящему — не для виду. Лоб собрался в три складки, борода чуть подалась вперёд.

— Костромские… — повторил он. — Ну, помню таких. Были, вроде. Но пойми, воевода, ко мне на земли купцов много ходит. Торговые пути, ярмарки, перекупщики. Я их всех в лицо упомнить не могу.

Я кивнул. И тут мне сразу всё про него стало понятно.

Не в том смысле, что виновен или нет. А в другом, что у меня в Курмыше, к примеру, такого быть не могло. У меня каждый купец, который через ворота прошёл, у Глава в трактире отметился. У Глава была своя книга, в книге кто, откуда, с каким товаром…

Долматов же на своей земле сидит спокойно. В тылу, а не на границе, и татары к нему не заходят. Чего ему купцов расспрашивать о том, как дела у других идут.

Я подошёл к лавке и сел.

— Значит так, Долматов, слушай мой приказ.

Он подобрался.

— За то, что просмотрел предателей в своей дружине, ты вместе со своими пешими завтра встанешь в первый ряд.

Долматов нахмурился, потом поднял на меня глаза.

— Воевода…

— Что?

— Если я умру… — он замолчал, подбирая слова. — Если я умру там, в первом ряду, обещай мне одно!

— Что обещать?

— Что имя моё после не будет замарано делами моих воинов. Что их позор на моих детях не останется.

У Долматова был стержень, этого не отнять.

— Обещаю.

— Тогда у меня всё, боярин. Я принимаю наказание, — он чуть склонил голову. — И велю сейчас же перенести мой шатёр, к моим воинам, что в этом лагере оказались. А когда пойдёт Ахмат, встану в первый ряд.

Час пролетел, как и не было.

Микита принёс мне в шатёр щей, я их через силу проглотил, не разбирая вкуса. Сёма доложил по караулам, вот так и время прошло.

Подошёл к шатру Марии Борисовны, и двое рынд, как положено, преградили мне проход.

— Доложи Великой княгине, что я пришёл.

Рында кивнул и откинул полог, там показалась тень. Насколько я понял, это была служанка, дежурившая у входа.

— Сообщи госпоже, что пришёл боярин Строганов, — сказал он. И через пару секунд оттуда раздался голос.

— Пусть войдёт.

Рынды расступились, и я нырнул под полог.

Внутри было довольно тепло, всё-таки две буржуйки отдавали хорошее тепло.

Мария Борисовна сидела на лавке у стола, шуба сброшена, осталась в плотном тёмном платье. Платок с головы тоже сняла, а волосы убрала.

Я поклонился, произнёс.

— Великая княгиня, рад тебя снова видеть.

— Проходи, Дмитрий Григорьевич. Садись, — она показала на лавку напротив. И сделала жест служанкам, чтобы те покинули шатёр. — Рассказывай, как тут дела? Что я… — она запнулась. — Что мне знать надо?

Я сел, снял шапку, посмотрел на Марию Борисовну, начал рассказывать.

— Передовой тумен подошёл два дня назад. Вчера, с прибытием хана Ахмата, всё их войско расположилось на противоположном берегу. Вчера же с Ахматом выходил говорить.

Она чуть подалась вперёд.

— И?

— Ничего нового, княгиня, — ответил я. — Звал в Сарай, пушки ему лить. Даже дочь свою сватал.

Она усмехнулась.

— А ты?

— Отказался, понятное дело. Потом он предложил поединок. Воина против воина.

— И на это?

— Тоже отказался.

— А почему? — она прищурилась.

Я сделал короткую паузу, принялся объяснять.

— Великая княгиня, поединок вещь хорошая, когда силы равны и победа спорная. А у меня сорок пушек. Я в победе уверен. Зачем я воина под чужую саблю положу? Ради зрелища? Глупо это.

Она смотрела на меня пару секунд, потом кивнула.

— Допустим. А сам что не вышел?

— А я предлагал.

Она с не понимаем посмотрела на меня.

— Кому?