Антип медленно вытащил клинок из ножен наполовину и с удивлением посмотрел на меня. Кажется, он только сейчас понял, что я ему преподнёс в дар.

Задвинул обратно, после чего прижал ножны к груди и низко поклонился.

— Клянусь верой и правдой, боярин. И тебе, и роду твоему.

— Иди.

Когда вышел, я налил себе ещё вина, после чего сел на лавку, протянул ноги к буржуйке.

Голову не покидали мысли об Антипе. В какой-то степени он очень походил на Григория.

Но вот честно… себе-то врать нельзя, после второй кружки особенно. Я бы так не смог. Будь Ванька моим сыном, будь это моя кровь, я бы плюнул на закон, на правду, на сгоревшую кузницу. Я бы землю рыл, лишь бы он жил. Уехал бы, спрятал, выкупил, отбил из поруба… да хоть что. Потому что свой!

А этот… принял и сабле моей поклонился. И будет завтра идти со мной в бой, и за меня же помрёт, если придётся.

Я тяжело вздохнул. Видимо не до конца я в это время вжился.

Семён вернулся через два часа. Встал у входа, обтряхнул снег с плеч, покосился в сторону стола.

— Угостишь? — спросил он

— Сам наливай. Хотя… сиди.

Я поднялся, плеснул ему вина из кувшина. Он принял кружку, постоял секунду, потом сел на лавку напротив буржуйки. Сделал три глотка подряд, поставил кружку и только тогда выдохнул.

— Ну?

— Идёт этим путём и с ним крымские.

Я нахмурился, сжав губы.

— Сколько?

— Восемьдесят.

Я наклонил голову, потому как именно к такой цифре мы и готовились. И первая мысль, которая меня посетила… татары решили зайти с двух сторон. Но посмотрев на Семёна, я понял, что это не так. Потому как он сразу же с этого начал.

— А крымские откуда взялись? Их же там быть не должно.

— Должно, не должно… — Семён пожал плечами. — Пленник так сказал. Ахмат западные границы прикрыл малой силой, а основное войско сюда привёл. Видать, решил, что одним ударом всё разрешит. Курмыш сковырнёт, потом на Нижний Новгород и, если успеет, весну во Владимире встретит. А нет, в Нижнем останется.

— То есть, Ахмат даже не думает, что его у Курмыша остановят?

— Нет, — ответил Семен.

Я немного помолчал, в душе радуясь, что Ахмат не стал разделять силы.

— Когда?

— Пленник сам не знает. По его выходило, что они уже должны быть от нас в дне, может, двух пути.

— Если б это было так, у нас бы вышки уже горели.

— Вот и я о том.

— Значит, — задумчивым тоном произнёс я, — что-то их задержало. И это даже хорошо, у нас есть время подготовиться ещё лучше.

Он кивнул и сделал ещё один глоток вина. В этот момент я встретился с ним взглядом, и понял, что Семен хочет ещё что-то сказать.

— Антип как? — спросил я и, кажется, угадал с темой.

Семён покачал головой.

— Почти не лез. Стоял у стены, да слушал. Один раз воды поднёс. И всё.

— Хм… — произнёс я.

— Дим, а зачем ты его со мной отправил? — он поднял на меня глаза. — Что, думал, я не справлюсь?

Я аж бровь поднял.

— Сёма, ты сейчас обиделся что ли? Не справится он… Да ты языки лучше всех развязываешь. — И в шутку добавил. — У тебя и немые заговорят, и слепые зрячими станут.

— Тогда зачем? — спросил Семен.

— Потому что хотел твоё мнение о нём услышать.

Семён несколько секунд молчал, потом кивнул.

— Это ты про сына его?

— Про сына.

— И что, не доверяешь Антипу?

— Не доверяю.

Он посмотрел в кружку, как будто там ответ лежал.

— И правильно делаешь, — вдруг сказал он.

Я подался вперёд.

— Заметил что-то?

— Нет… ничего. — Он посмотрел на меня. — Вот только знаешь… доверие, оно такая штука. Один раз оборвёшь, потом верёвочка всё равно узлом будет. Хоть как обратно её ни вяжи. А тут СЫН! — выделил он голосом слово. — И я бы на твоём месте не верил ему никогда.

— Григорий говорит иначе.

— Григорий… — произнёс Семён задумчиво. — Отец твой из другого теста сделан. Мы с ним сколько лет дружим, а я его порой сам не понимаю. Он во что-то такое верит, во что я давно перестал. И не скажу, что он не прав. Просто, я так не умею.

Я тяжело вздохнул.

— Ладно. Иди спать. Завтра, видно, у нас будет много дел.

Семён допил, поставил кружку на стол, после чего вышел.

Я остался один и, покосившись на вино, налил и себе. Мысли в голове роились самые разные. Начиная от Алёны, переезда в Москву и заканчивая приближающимися войсками Ахмата.

Утром, но ещё в темноте, когда солнце только-только прорезалось через горизонт, услышал крик караульных, которые показывали в сторону, куда уходила своими истоками Сура.

Костры, про которые говорили вчера вечером… горели.

Один огонь. Потом второй — ближе. Потом третий.

Я постоял, посмотрел, и… ничего не дрогнуло. Полгода готовились. Стены лили водой, ров рыли, порох возили, гранаты лепили, пушки сверлили, людей кормили, поили.

Скорее даже отлегло. Ведь теперь чувствовался конец.

— Микита, — позвал я холопа.

— Я тут, боярин.

— Буди отца. Шуйского. Холмского. Богдана. В общем, всех ко мне.

— Сделаю.

Я постоял ещё, и вернулся обратно в шатёр.

Прошло три дня.

Три дня ожидания… и вот на четвёртое утро прискакал Лёва. Соскочил с коня прямо рядом со мной. А я как раз шёл вдоль береговой линии вместе с Семеном и Ратмиром, проверял колья, что усыпали берег.

— Дим, — произнёс Лёва, — татары идут.

— Сколько? — спросил я.

— Тумен. Один пока. Без обоза, лёгкие. Передовая разведка, я так понимаю. До нас вёрст пять. Может, шесть.

Я кивнул. Глянул на лёд под ногами. Крепких морозов ещё не стояло, но тем не менее лёд был уже толстым. Можно не то что пешком пробежать, в лёгкую конный полк пустить.

— «А может… ну его к чёрту!» — подумал я, на миг захотев повторить трюк Александра Невского. Но понимал, что мог сделать только хуже… всех татар под лёд не пустишь, не такая широкая тут река, да и нет у меня столько пороха, чтобы приводить задумку в жизнь.

— Понял, — сказал я, и немного подумав добавил. — Передай моему отцу и Шуйскому пусть готовят засадные полки.

— Понял.

Лёва ускакал. Я постоял, посмотрел на реку, потом пошёл к Холмскому. Тот уже стоял у вершины холма, рядом с Бледным-старшим.

— Ну как? Слышали? — подходя, спросил я.

— Слышали, — кивнул Холмский.

— Думаю, два дня у нас есть, пока Ахмат сам не подойдёт.

— И я так думаю, — сказал Холмский.

К полудню на другой берег, версты за две от нас, вышел передовой тумен. Сначала разъезды, десятка три. Они огляделись, постояли, а потом потянулась основная масса.

На глаз там было не меньше двадцати тысяч. Плюс-минус, конечно. Конные, без тяжёлых обозов.

— Осторожничают, — проворчал Бледный.

— А чего ты ждал, — не отрываясь от вида, сказал Холмский. — Это тебе не новгородцы.

Когда начало темнеть, на том берегу появились костры. Сначала десяток, потом сотня. Потом я уже не считал.

— На ночлег встали, — сказал Холмский.

— Да. И всю ночь спать не будут.

— И мы не будем, — хмыкнул он.

Я повернулся к Семену.

— Лёву на верхушку холма и лучников с арбалетчиками по сторонам. Пусть никто из лагеря туда не сунется. Если перебежчик пойдёт, то снять того без разговоров.

— Сделаю, — ответил Семён.

Ахмат пришёл на второй день.

В общей массе я его не разглядел… не такой он дурак, чтобы стоять в первом ряду и махать бунчуком. Но к полудню от того берега отделилась фигура с длинным шестом, на верхнем конце которого был приделан кусок белого холста.

— Зовут, — сказал Бледный, стоявший рядом со мной.

— Вижу.

— Поедешь? — спросил тесть.

Я скосился на него.