— Голубя, мои лучники… с посланием.

Он положил на стол маленький свёрток, перевязанный нитью. И я тут же развернул его.

Написано было по-русски, но почерк дрянной, будто писали в спешке или нарочно левой рукой. Так ещё и с ошибками.

Смысл я понял только с третьего слова. Что готовится засада. Что на Сурской дуге малая часть войска, а главные силы за лесом.

Я медленно положил пергамент на стол и посмотрел на Семёна.

— Кто пустил нашли?

— Нет, — Семён мотнул головой. — Голубь летел со стороны лагеря. Откуда именно было не понять. Я троих своих по верхам пустил, но… Дмитрий, лагерь большой.

Я кивнул и опустился обратно на лавку.

Попытку слить информацию мы перехватили, но плохо что предателя взять не удалось.

В тот же день я поехал к засадным полкам. Не отложил на утро, не послал гонца, а сам отправился.

Вызвал всех воевод в один большой шатёр и обвёл всех взглядом.

— Дело такое. Была попытка предупредить врага. Голубя сбили. Письмо у меня. Поэтому слушайте внимательно. До каждого десятника нужно довести, чтобы все смотрели друг за другом. Нам крайне нежелательно, чтобы Ахмат узнал, что главные силы находятся не на Сурской дуге, а здесь. Поэтому поговорите со всеми своими сотниками и десятниками. Надо или поймать предателя, или лишить его возможности сообщить о вас. Вы всё поняли?

— А если опять полетит? — спросил кто-то.

— Не полетит, — ответил Семён за меня. — Лучники по верхам стоят. От лагеря до леса — ни одна птаха не уйдёт.

Я кивнул и продолжил. Объяснил каждому, какую роль играют его люди. Кто на холме сидит, тех двадцать тысяч, что должны Ахмата соблазнить. Кто в лесу. Кто во фланг бьёт. Кто во второй волне.

Когда выходил, поймал себя на мысли, которая мне не понравилась. Я боялся одного, что начнётся охота на ведьм. Что воины начнут друг на друга коситься, искать чёрта в каждой тени. А в таком войске, перед таким боем, недоверие могло сыграть против нас.

Но… тут уж как получится. Лучше пусть подозревают друг друга, чем подыхают из-за того, кто их сдал.

Предатель, ясное дело, поняв, что голубь не долетел, и что вокруг теперь глаза, должен был затихнуть. Может, и хотел ещё раз попытать счастье, но… не дурак же он совсем.

А может, и дурак… хотелось, чтобы он по дурости и попался.

Когда я вернулся к Сурской дуге, уже смеркалось.

У моего шатра меня встретил Григорий.

— Что случилось? — спросил я, спрыгивая с Искры.

— Дальний разъезд вернулся. С боем.

Я тут же остановился ожидая, спросил.

— Потери? Все живы? Раненых нет?

Григорий усмехнулся в усы.

— Втроём.

— Что втроём?

— Втроём десятерых разбили.

Я недоверчиво посмотрел на Григория.

— Десятерых⁈ — не веря повторил я.

— Десятерых, — Григорий кивнул. — Сам бы не поверил, Митрий. Но они привезли тела на татарских конях.

— Татары выжившие есть?

— Двое. Связаны, в обозе сидят. Один с раной в плече, второй, вроде, цел, только язык прикусил, когда вязали.

Я постоял секунду и задал очень интересующий меня вопрос.

— Это кто так у меня постарался?

Антипа Воронова я запомнил с того дня, как Григорий отрубил голову его сыну. Ванька… тот самый Ванька, что спалил кузницу и угробил Артёма с Варварой. Я тогда оставил Антипа в дружине только потому, что отец попросил. Честно, опасался, что Воронов затаит на меня кровную обиду. Сын-то у него один был.

А теперь выходило, что десятник этот вместе с двумя своими разбил татарский разъезд. Втроём… десятерых. Не побежал предупреждать, не сел в кусты ждать подмоги, а принял бой.

— Ну и зачем он сунулся? — спросил я. — Али смерти в бою ищет?

Григорий повёл плечами.

— Не ищет он смерти.

— Отец, а выглядит всё именно так!

— Нет, — возразил Григорий и тут же добавил. — Стыдится он. Из-за сына стыдится. И то, что не побежал к нам с вестью, а в драку полез, как раз и говорит, что честь свою отмыть пытается. И… семейную тоже.

— Ты так думаешь?

— Думаю.

Я покачал головой. Кажется, Григорий непросто оправдывал Антипа, но ещё и понимал его. А вот я НЕТ! Вернее, не совсем.

— Ладно. Зови его. Уж больно мне интересно послушать, как они десятерых положили.

Григорий хмыкнул и пошёл к обозу.

Минут через пятнадцать в шатёр зашли четверо. Григорий первым, за ним Семён, потом Антип, а за ним ещё двое дружинников. Обоим на вид лет по тридцать, не больше. Лица мне были знакомы, а вот имена нет. Потом уже выяснил, что одного зовут Фёдором, а второго Климом.

— Садитесь. — Они сели. После чего я посмотрел на Антипа. — Рассказывай, как так вышло, что вы их положили? Они что, мёд там пили?

Антип посмотрел на Григория, а потом на меня.

— След увидели, боярин. Свежий, час, может, полтора. Спешились, пошли пеше. Версты две прошли, наткнулись на лагерь. Они у костра сидели, котёл повесили.

— Стоп, — я подался вперёд. — Почему назад не вернулись? Ведь был мой приказ, как татар заметит кто, мчаться остальных предупреждать? Ведь если бы вас положили, мы бы про татар узнали, когда они нам в спину дышали.

Антип ненадолго опустил взгляд, а потом снова поднял.

— Виноват, боярин.

— Ладно, — я махнул рукой. — Дальше.

— У нас же гранаты с собой были. По три штуки у каждого. Вот и запалили по одной и кинули, — спокойно говорил Антип. — Одна прямо у котла легла. Четверо встали, и мы по ним из арбалетов ударили. Двоих сразу, ещё одного Клим в ногу зацепил. Осталось двое на ногах. Я в первого нож метнул, в горло пошло. Клим второму саблю выбил, подсёк, навалились, связали.

— Это уже четверо у вас. Где ещё шесть?

— Те, что у костра… — Антип переглянулся с Фёдором. — Гранаты то их того… Шестерых сразу. Правда, один потом очухался, когда Клим ему снегом по морде размазал. В плечо ранен он всего. Связали и его, и в лагерь привезли.

Я кивнул, порадовавшись, что за Семеном не придётся посылать, потому как он стоял у входа и внимательно слушал, что рассказывал Антип.

— Допрашивали?

— Нет, — ответил Антип.

— Я займусь, — сказал Семён.

— Антипа возьми с собой. — Я помолчал. — Пусть послушает, как с татарами разговаривают.

Семён кивнул. Антип тоже, и было видно, что он удивлен моим приказом. Но вслух ничего не сказал.

Я задержался взглядом на Антипе. Честно, я до сих пор сомневался в принятом решении касательно него. Потому как по моему приказу казнили его сына…

— Антип, задержись.

Он развернулся.

Я подошёл к столу, где стоял кувшин с вином. Налил в две кружки. Одну подал ему.

— Бери.

Он взял. Правда, не сразу… Мы выпили и поставили кружки, после чего я продолжил.

— У нас с тобой, Антип, мягко говоря, есть недопонимание. Из-за сына твоего.

Он смотрел мне в глаза.

— Нет, боярин, — опустил он взгляд. — Сын мой виноват был и совестно мне за него. Он получил по заслугам.

— По заслугам, — подтвердил я. — Артём погиб из-за него. Жена его от горя померла следом. — Я сделал паузу, спросил. — Как у тебя дела в твоём десятке? Косо не смотрит никто?

— Нет, боярин.

— «Слишком быстро ответил», — подумал я, однако у меня будет время узнать так ли это.

— Скажу прямо, я не виню тебя за совершенное твоим сыном. И вот тебе доказательство моих слов и доверия. — Я отошёл к своему сундуку у стены, откинул крышку и достал саблю из дамасской стали, что хотел использовать в бою как запасную.

— Держи.

Антип посмотрел на саблю. Потом на меня. Потом снова на саблю.

— Боярин…

— Возьми, говорю.

Он не двинулся. Я сделал два шага, всунул ему в руку.

— Я у тебя сына забрал. По закону, по правде, но забрал, — слова шли тяжело не потому, что вру… потому что говорил такое в первый раз. — Саблей не верну. И ничем не верну. — Он внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул. — Но жить нам надо дальше. И сабля это не за сына, а за победу над противником, что в трое было больше вас. Однако в следующий раз, когда десяток поведёшь, думай не о чести. Чести у тебя уже хватает, иначе б ты татар не положил. Думай о людях. О Фёдоре своём, о Климе, о других. Чтоб все живые домой пришли.