К благоустройству возка Алёны я отдельно подошёл. Велел положить под сиденье два перьевых матраса, один поверх другого. Сверху ещё овчину. Шкур накидали столько, что, когда Алёна туда залезла, она чуть ли не утонула по плечи.

— Дим, — сказала она, — по-моему, ты перестарался.

— Потом спасибо скажешь. И на ухабах не растрясёт.

— А я и так не растрясусь.

— Ты лучше помолчи и сиди.

Она хмыкнула, но ничего не сказала.

Затем я отозвал в сторону Инну.

— Инна, по дороге за Алёной смотри. На цвет лица, на пульс. Если станет жаловаться на низ живота — остановите обоз и пошлите гонца назад. Если кровь, вообще не двигайтесь дальше, посылайте сразу за мной.

— Я знаю, Дмитрий.

— Знаю, что знаешь. Я повторяю.

— Всё будет в порядке, ты ведь меня хорошо выучил.

Я усмехнулся.

— Я всегда буду переживать. И помни, что я тебе самое дорогое доверил.

— Я знаю, Дмитрий. И присмотрю за всеми.

— Спасибо, — сказал я, пропуская Инну в возок.

Анфиса устроилась рядом с Алёной, повозилась, потом подняла на меня свои голубые глазки.

— Папа. А ты что, не едешь?

Я скривился, и хотел было сказать, что нет, но меня опередила Нува.

— Папа догонит, — сказала Нува.

— А когда? — Анфиса тут же ко мне развернулась.

— Скоро, — Нува снова за меня ответила.

— Честно-честно?

— Честно-честно, — подтвердил я. — Только подождать чуть-чуть надо. Совсем капельку.

— Ну, ладно.

Она тут же зарылась под бочок Алёне и затихла. Юрий стоял рядом с Нувой, держал её за подол. Я присел на корточки, поцеловал его в щёку.

— Ты теперь сильный! Охраняй женщин. Понял?

Юрка надулся, посмотрел на меня очень серьёзно секунды две и спрятался за Нуву. Ни хрена он не понял, конечно. Мал ещё. Зато детство беззаботное… не как у многих детей его лет.

Я ещё раз залез к Алёне в возок. Поцеловал её.

— Пиши мне, — сказала она.

— Буду.

— Если что не так, тоже пиши. Бумага, она всё стерпит, а я пойму.

Я кивнул и повернулся к Олене. Всё-таки почти два месяца бок о бок прожили, невежливо было не попрощаться.

— Жениха себе найди! — вместо слов прощания сказал я.

— ДИМА! — вступилась за подругу Алёна.

Я махнул рукой и спрыгнул с возка, пошёл к Григорию.

Он стоял у соседнего возка. Глафира уже сидела внутри, вытирала глаза краем платка. Иван у её колена. А Ива стояла на снегу рядом с отцом, упёрши руки в бока.

— Не поеду, — сказала она. — Останусь с тобой.

— Ива, — Григорий говорил негромко, но я этот его тон знал. — Сядь в возок.

— Отец, ну я ж стрелять умею. Я плакать не буду и дяде Семёну буду помогать.

— Сядь в возок.

— Мама там одна с Ванькой, без меня обойдется. А я тут, с тобой.

Григорий открыл рот. Ох, не знала Ива, как раньше проводил он воспитательные беседы с Митькой.

— Ива, — сказал я.

Она повернулась ко мне.

— Дима, братик, ну скажи ему. Я ж не плачу, не буду мешаться.

— Ива, у тебя есть два варианта. Но оба заключаются в том, что ты поедешь в Нижний.

— Это как? — не поняла Ива.

— Всё просто. Либо ты садишься в возок сейчас же, либо отец отходит тебя хлыстом по заднице, и весь путь до Новгорода, каждая кочка, станет для тебя самой настоящей мукой. — И уже тише добавил. — Ива, не доводи до греха. Слушайся отца.

Она опустила голову. Тогда я положил ей ладонь на макушку, и шапка съехала ей на глаза.

— Прыгай в возок, валькирия.

Она шмыгнула носом.

— Митя…

— Что.

— А если вы…

— Не если тут! — возмутился я. — Вот увидишь, свидимся.

Она постояла ещё немного, но сама полезла в возок.

— Спасибо, — сказал Григорий.

— Не тебе помогал, а её спасал, — тут же сказал я.

— Про хлыст ты перегнул, конечно. Бабу, хоть и мелкую, я бы не тронул.

— Ремнём? — изогнул я бровь.

Он посмотрел на меня.

— Скорее всего.

Не знаю почему, может от абсурдности ситуации, но я усмехнулся. Задерживаться не стал, пошёл дальше, к началу каравана, где стоял Ярослав.

— Брат, прошу, только аккуратнее. Не торопись и побереги их.

— Конечно, Дим. Всё будет в лучшем виде, можешь не переживать.

Я протянул руку, он наклонился, и мы обнялись.

— Береги их, — повторил я.

— Да я понял уже. Третий раз говоришь.

— И четвёртый скажу.

Он усмехнулся, и запрыгнул в седло. Махнул рукой передним возницам. Всего из ворот выезжало десять санных возков, меж которых ехали тридцать дружинников.

Стоило им уехать, как я начал раздавать приказы по разъездам Григорию, Богдану и Семену. А именно организовать посуточное патрулирование всех известным дорог и тропок. Не только на юго-восток, вверх по Суре, но и забирая западнее, в степь.

В задачи разъездов входил поиск следов и, если таких следов больше двух, то отступать. Ежели меньше, преследовать и желательно доставить в Курмыш живыми.

Нам было очевидно, что татары будут разведывать пути подхода к нам, а нам кровь из носа нужно было знать откуда их ждать.

Ратмир получил другое задание, а именно строить дозорные вышки. Он вместе с полсотней дружинников должен был установить их там, где есть высокие сосны или холмы, через каждые пятнадцать вёрст. На каждой вышке, готовая поленница, пропитанная смолой и сухой хворост под навесом. Один человек в дозоре, двое спят, сменять их будут раз в четыре дня.

В случае, если кто-то увидит огонь на вышке соседа южнее, зажигают свой. И так до Курмыша. Методика была не новая, но действенная.

Также с холодами продолжилось углубление рва. Этой работой занимались пленные татары. К слову, больше попыток бегства они не предпринимали, да и я, наученный горьким опытом, выставил двойное охранение как за амбаром, так и во время проведения работ.

Грунт хоть и был мёрзлый, однако железные лопаты с ним справлялись лучше, чем деревянные. И когда со рвом было закончено, я приказал вмораживать колья особым способом. А именно вкапывать их наклонно, острыми концами вверх, а сверху поливать водой. И всего за ночь такой кол пристывал намертво.

Григорий попробовал это сделать и удивлённо поднял брови.

— И что теперь с ним делать? Его ж до весны не сковырнёшь!

Я повернулся к нему.

— В том-то и смысл отец, разве нет?

Он улыбнулся.

— Здорово придумал.

На работы были привлечены не только татары, но и крестьяне. Они начали обливать брёвна на стенах ледяной водой. Ведь именно стены в случае нашего поражения в поле станут последней защитой для жителей Курмыша.

Со временем ров, стены… всё превращалось в ледяную неприступную преграду.

Также дорогу к селитрянице я приказал засыпать снегом и утоптать, потом ещё засыпать. Теперь порох будем перевозить только в снежную погоду, дабы не выдать место его расположения.

Потянулись дни. Все были при деле, абсолютно все, но пока татар мы не обнаружили, хотя им рано ещё было быть. Пока лёд на Суре не встал, пока морозы не прошли, у нас ещё было время. По крайней мере я на это сильно рассчитывал.

Примерно через неделю ко мне на крыльцо зашёл Егор. Он протянул мне клинок.

— Это Артём его делал… — тяжело вздохнул он. — В пожаре он не пострадал. Тем не менее я его поправил, проверил. Сталь и впрямь очень добрая получилась. Не знаю, как так вышло. Может, из-за пожара, а может, Артём чувствовал, что клинок добрый будет. Я решил его доковать, доделать и отдать тебе.

— А как закаливал? — спросил я.

— В масле, как Артём учил.

Я достал клинок, и он аж звенел в руке. Сделав несколько взмахов, я вышел на крыльцо, нанёс несколько ударов по деревянной колоде, что использовал для тренировок.

Сабля и впрямь была хороша и, честно, я сомневался, что смогу повторить такое.

— Спасибо, Егор. В память об Артёме я буду пользоваться этой саблей, а клинок из дамасской стали оставлю запасным. — Вернувшись в дом, я поднялся наверх, залез в сундук, из которого взял семь рублей. Цена была более чем честная за клинок. И выйдя на улицу, я передал их Егору.