— Не торопись, Валиен, — сказал он еле слышно. — Сядь.

Я сел. Мне было очень не по себе.

— Если бы я мог, я бы отдал Дар тебе, Валиен, — тихо сказал Гектор. — И Дар, и опыт, и кое-какие мои особые возможности. Тебе или этому искусственному мальчику — но лучше тебе, ты наш, ты будешь с августейшими. Я бы тоже очень хотел быть с вами. Но я — вряд ли.

— Почему? — еле выговорил я.

— Твой друг Ричард мне объяснил кое-что, — сказал Гектор. — И этот маленький капеллан. И даже ты. У меня не было судьбы, Валиен, а вот теперь, полагаю, она есть. Похоже, это тело… лишь на время позволили мне… те силы, о которых мне страшно говорить. Позволили мне искупить… ну, скажем так, кое-что отменно мерзкое искупить… и на это искупление не хватило одной смерти. Они, — и он кивнул вверх, будто хотел на небеса намекнуть, — ждали сознательной жертвы. Может, и ещё ждут. В любом случае… я, скорее всего, задержался на юдоли очень ненадолго, Валиен.

Вот когда меня дёрнуло-то! Я схватился за его руки:

— Ой, пожалуйста, не умирайте, Гектор! С вами спокойнее, вы сильный… как же я один… августейшие… принцессы будут плакать же!

Гектор чуть улыбнулся, погладил меня по голове, едва коснувшись. Так странно было… Этот Отри, чьё тело — ровесник Рошера же, а Гектор — ровесник моего отца, и я вот это сейчас чувствовал очень. Что он старше. Что он сильнее. И что он принял всей душой, как за нас отвечает.

— Тише, Валиен, — сказал он даже ласково. — Я ж не умираю ещё. Видно, мне придётся ещё что-то сделать. Ты только должен знать, понять: это будет правильно и хорошо. Если мне придётся умирать, это тоже будет правильно. Вы меня уже спасли, впрямь спасли — и ты, и августейшие, и твой дружок Рошер… виноват я перед ним, виноват… не важно. Просто запомни: не бойся, не огорчайся. Я с вами пробуду, сколько мне позволят, а там… как выйдет. Как выйдет.

Мои августейшие спали.

Рошер тоже дремал. Глейза устраивалась спать на нём, как котёнок — на большой дворовой собаке, очень уютно — и они, по-моему, убаюкивали друг друга. Приходили в себя от ран и дикого нервного напряжения. Лэрик спал на нижней койке — и я тихонько радовался, что он расслабился наконец, его лицо теперь было совсем спокойным во сне. Ильсора забиралась наверх и как-то особенно там размещалась, так что ей не мешала даже качка. И в первый день я их будил только для того, чтоб они поели немножко.

Ужасно боялся, если честно, что августейшие не смогут есть. Всё-таки, еда совсем не для них — сухие галеты, консервированное мясо, консервированные фрукты… Для солдат еда, а не для высочеств вообще. Но они ели, даже принцессы, даже Ильсора, которая пристрастилась к сладким консервированным ягодам.

А стоило им поесть, как их снова тянуло спать. Может, ещё от мерного гула двигателей их в сон клонило, не знаю… хорошо, что у них морской болезни не было… но и сильная тряска пока была только один раз, а мы так перепугались, что забыли про морскую болезнь напрочь… Лэрик, задрёмывая, даже пробормотал:

— Как-то неловко всё время дрыхнуть, да?

— Вам же ничего не надо делать, — сказал я. — И аду здесь вас не достать. Поэтому спи и ни о чём не думай.

— А ты? — и посмотрел он на меня, еле держа глаза открытыми.

— Слушай, — сказал я, — я — другое дело, я тут могу понадобиться и я учусь. А у вас пауза, пользуйся. Совершенно неизвестно, когда вам удастся снова поспать.

— Хорошо, — успокоенно сказал Лэрик и плюхнулся на подушку.

Они спали, а я их закрывал в нашей каюте и уходил в лазарет. Ничего им на «Мираже» не грозило, я знал точно, они могли спать совершенно спокойно.

А я вправду уходил учиться.

К Гектору.

Если у Рауля была такая возможность, Рауль приходил тоже. Но обычно он был занят: он слушал море вместе с акустиком — только акустик ушами слушал, а Рауль — Даром. Потому что у побережья Заозерья встречались натурально адские твари, только морские.

— Как живая тварь может быть такой здоровенной? — спросил я, когда подвернулся моментик. — Это сколько же ему нужно сожрать, если он вдвое больше нашего «Миража»?

— Он не совсем живой, — сказал Рауль. — Он, как и демоны, тварь Межи. Мой учитель считал, что эти существа — отражение чужой реальности в нашем мире, они тут не совсем телесные. Но будь уверен, у них хватит телесности, чтобы раздавить «Мираж», как скорлупку.

— А в том храме… куда попали торпеды?

— А ты не ощутил? — спросил Гектор. — С моей точки зрения, уж не знаю, что об этом говорит современная прибережская наука, наши хозяева влепили торпедами по демону как минимум седьмого, а может, и восьмого круга. Я не знал, что бывает водяная разновидность… но, с другой стороны, сколько можно предположить, в аду всё равно совсем другая среда. Мне нравится идея неполной телесности подобных тварей в нашем мире. Я, конечно, не демонолог, но кое-какое представление имею.

— А как же можно пригреть торпедой не совсем телесного? — удивился я.

— Во-первых, — сказал Рауль, — Святое Слово и развоплощающие звёзды на все торпеды, да и на снаряды, наносятся на любом заводе ещё с прошлой войны. А во-вторых, я думаю, его держала… относительно здесь, в нашем мире… целая система оккультных знаков и жертв в том самом храме. Наша задача была — разрушить эту систему. Тварь оказалась в неблагоприятной среде сразу, без защиты и без подпитки силой. Я вообще думаю, что её из мира вынесло, остались только вот… бойцы эти. Сравнительно мелкие и гораздо менее опасные. То есть, для «Миража» — да. А вот для побережья уже нет.

Я слушал Рауля и думал: ну вот, у них, в Прибережье, на торпеды и снаряды наносятся оккультные знаки. От демонов. Люди собирались с демонами воевать — готовились. Их военные изучали предмет, умеют защищаться даже от таких кромешных кошмаров, как та морская тварь… А наши…

И вспоминал, как Рошер говорил о своих друзьях. И у меня живот скручивало от ужаса и тоски. Всё надежда — что государь Кеннет как-нибудь оттянет вступление в войну, потому что ведь впрямь же кранты иначе…

Нашим старым военным.

А когда Рауль уходил — меня учил Гектор.

Тетради Сэдрика он перелистал со странным выражением лица. И вернул.

— Что не так? — спросил я.

Я был морально готов обидеться за Сэдрика.

— Беленький, — сказал Гектор. — Вы, милые дети, можете героически сражаться против адских тварей, не спорю. Но против людей, которые в нашем мире свои и не стеснены сложностью и неудобством формы… Сожрут!

— Люди? — удивился я.

— А что, Рэнг — не человек, что ли? — хмыкнул Гектор. — Ладно, Валиен, ты можешь не использовать мои методы, если это претит твоей тонкой натуре. Но прислушайся.

Я прислушался.

Гектор учил меня только когда мы с ним оставались вдвоём — и мне аж худо делалось каждый раз. Но я запоминал.

Он меня учил поднимать и посылать вперёд волну смерти, которая истребляла всё живое шагов на двести. Наносить Даром прицельные точечные уколы — как можно, например, прикончить конкретного человека в толпе. Рассказал, как убить и сразу поднять труп — сильно жалел, что практически показать нельзя. Рассказал, как нанести скользящий удар, который убьёт не сразу, а чуть погодя — я совершенно не представлял, зачем мне это надо, зато узнал, что это делают ведьмаки, когда хотят аккуратно от кого-нибудь избавиться.

Я спросил, как ему удалось вышвырнуть живую душу из тела, когда он сам-то был духом. Гектор криво ухмыльнулся, мрачно отшутился в том смысле, что захочешь жить — и не так раскорячишься, а я так и не понял, он именно мне говорить не хочет или впрямь сам не знает, потому что случайно вышло.

Прибережская школа некромантии Гектору не нравилась. Он говорил:

— Маленький капеллан — очень мил, конечно, но в бою… — и корчил пренебрежительную мину, совершенно несправедливую, по-моему. — Что у южан сильно, так это некропротезы… Но хотел бы я себе такой или нет — большой вопрос.

Зато он с большой похвалой отзывался о школе Перелесья. О совершенно кошмарных штуках, предельно мерзких: рассказал, как перелесские ведьмаки насылают порчу и проклятия, как могут оккультным чертежом вызвать болезнь или увечье, много всякой дряни, в общем он рассказал. И мне показалось, что остановился не потому, что всё до конца изложил, а потому, что в какой-то момент сообразил, что меня сейчас вырвет.