— Кому? Умирающему? — у леди медика такой вид сделался… уже не злой, но безнадёжный. — Колыбельную споёте?

Миль взглянул на хронометр. Из аэроплана его окликнули:

— Темнеет, командир…

— Вы задерживаете всех, леди-капитан, — сказал Лэрик. — Ваш раненый умрёт и всё… тело в столицу повезём, да?

— Глупость, всё это глупость… — начала прибереженка, но перебила сама себя, махнула рукой. — Олин, несите носилки!

Солдаты вытащили носилки и поставили прямо на покрытие взлётной полосы. На носилках лежал высокий человек, прикрытый шерстяным одеялом. Его голова была замотана бинтами целиком и кровь шла сквозь бинты. Видно было только нос, подбородок и одну щёку — как будто у него уже каучуковая маска вместо лица. Из белёсого, желтоватого, неживого совсем каучука.

— Он ведь мёртвый, — сказал Миль с горечью.

А он не был мёртвый, я чувствовал. Он ещё дышал чуть-чуть, я чувствовал, как Дар догорал в раненом, тлел, как костёр, в который плеснули воды.

— Агония, — тихо сказал Гектор, подойдя.

— Вы тоже умирали, — шепнул я ему. — Может, обойдётся.

— Обойдётся, — сказал Рошер убеждённо и нежно.

Августейшие сели рядом с носилками на бетон.

— Голова разбита, — сказал Лэрик. — Кость в мозг воткнулась, гиблое дело.

Глейза мотнула головой.

— Нет, кость вытащили, заяц. Но, конечно…

И вдруг Ильсора очень робко сказала из-за моего плеча:

— А если и я тоже? Вдруг?

Старшие одновременно взглянули на неё — и переглянулись.

— Может, усилит? — сказал Лэрик. — Вались сюда, малютка.

— Давайте вместе, — сказала Глейза. — Поддержи сердце, малютка, а мы попробуем что-то сделать с головой… Господи, мой оплот, дай сил Твоих нашим рукам!

— Дай, Господи, — сказал Лэрик и скинул с плеч куртку. — Поехали.

Как прибережцы смотрели… ну да, они же не знали, они непривычные. Леди-медик просто пожирала моих августейших взглядом, и солдаты собрались вокруг, и пилоты, и те офицеры, что провожали нас до аэродрома. Я не знаю, видели они этот столб бледного света с тёмного неба, как какой-то потусторонний прожектор, видели или нет вспышку кроваво-красного цвета под бинтами, красные лучи у старших между пальцев, этот рдеющий свет от ладоней Ильсоры у раненого на груди, видели ли этот звёздный туман вокруг… но если и не видели, то чувствовали точно.

Августейшие отдохнули. Поспали, их никто не обижал, они нормально ели. У них были силы, я хочу сказать, даже больше сил, чем тогда, в столице. И Господь их, по-моему, хорошо услышал, или, может, этот раненый полковник был ещё нужен на юдоли, потому что он шевельнулся, как только свечение начало гаснуть. А когда погасло совсем, потянул руку к бинтам.

— Что вы, мессир! — вскрикнула Глейза и схватила его за руку. — Не надо, рано!

— Не вижу ничего, — пробормотал раненый. — Голова трещит… где я, милая девушка? В госпитале?

Леди-медик ахнула и прижала руки к губам, будто боялась закричать.

— Вот тут болит, да? — спросил Лэрик, чуть касаясь окровавленных бинтов.

— Да это ничего, — сказал раненый чётче. — Я помню, бомбили порт… осколком, да? Ничего не вижу, вот что плохо. Мне что, глаза вышибли?

— Сейчас, — Лэрик осторожно приподнял бинт, не слева, где рана, а справа. И ещё немного приподнял. — Болит?

А под бинтом обнаружился живой и зрячий тёмный глаз. Даже весёлый какой-то. Раненый вдруг улыбнулся — и его измученное лицо стало моложе.

— Да я ж вижу! — выдал он радостно. — Ночь просто! Темно. Но вижу!

И сделал движение, чтобы приподняться, но Лэрик удержал его на носилках.

— Псих вы, мессир! Куда вы… вы тяжело ранены ведь! Леди-капитан, вы объясните своему раненому, что ему хоть неделю бы полежать. Голова всё-таки…

Суровая прибережская леди-медик тут же принялась делать вид, что не плачет, а так… глаза слезятся от ветра.

— Его надо в тепло, — сказала Глейза. — А то простудится.

И зевнула. А Ильсора сидела на корточках с закрытыми глазами и, кажется, ухитрилась прямо так и задремать.

— Слов нет… — выдохнула леди-медик. — Просто слов нет. Мы все вам так…

И в этот момент взвыла сирена.

До чего мерзкий звук был! Отвратительный вой и стон самой войны, у меня мороз по спине пополз. И всё, прощаться уже некогда было.

— Быстро в аэроплан! — рявкнул Миль.

А солдаты забрали носилки с раненым в белый мотор — и мотор рванулся с места. Но чёрные моторы, на которых нас привезли, так и стояли, наша свита ждала, когда мы поднимемся на борт — поэтому мы поднимались бегом.

Я поднял Ильсору под мышки — Рошер подал руку Глейзе — ещё минута — штурман Миля крикнул из кабины:

— Пристегните ремни, они на креслах, сбоку!

Аэроплан, набирая скорость, понёсся по взлётной полосе — и вдруг разом кончилась тряска, а земля ухнула вниз.

Миг — и вокруг только темнеющее небо и далёкая белая луна. Мы улетали прямо навстречу ночи.