Думал, сейчас разбужу их — а оказывается, они уже проснулись и ждали, когда я освобожусь. И только то ещё занятие себе придумали.

Лэрик собирал пистолет. Детали пистолета лежали на шёлковом платочке Ильсоры, на нашем крохотном столе. Рошер наблюдал с видом инструктора, а принцессам, кажется, просто было ужасно интересно.

Я их отвлёк, они обрадовались.

— Смотри, Валиен! — сказал Лэрик. — Чистить я научился, а собирать — почти.

— Обойму теперь надо вставить, — сказала Глейза. — Дай мне, заяц?

Взяла у Лэрика пистолет и лихо вщёлкнула обойму, будто всю жизнь только и делала, что заряжала пистолеты. И посмотрела на Рошера.

— Мы молодцы, мессир офицер?

— Да вообще! — восхищённо сказал Рошер. — Погодите, я ещё и автомат вас научу разбирать и заряжать. Один рожок есть.

— А когда ты вообще ухитрился раздобыться оружием? — спросил я, сдвинул платочек и поставил на стол консервы. — У тебя нервы — как стальные тросы. Мне бы не пришло в голову.

— Не смеши, — чуть улыбнулся Рошер. — Какие тросы… просто в меня же вбили поленом: оружие нужно подбирать… тем более что я весь вечер думал, где бы пистолет добыть. И я его ещё в круглом зале подобрал. Там два патрона осталось ещё. А потом ты убил этого… с автоматом… и я подумал: автомат — вещь, я всех прикрою, и тебя…

Меня замутило. Я попытался вспомнить лицо «этого, с автоматом», но вспомнил только автоматный ствол, как он глядел прямо на меня, будто чёрный пустой зрачок.

— Когда я увидел, как он поднимает автомат, — сказал Лэрик, — подумал: ну всё, тут сказке и конец.

— И я, — сказал я. — Как Рошер успел подобрать автомат — не понимаю вообще.

Лэрик вздохнул.

— Вы с сюпругом — настоящие бойцы. А я — вместе с девочками…

— Тебе и не положено, заяц, — сказала Глейза. — Ты не воин, ты целитель.

— Ага, — Лэрик сморщил нос. — Я вот научусь как следует собирать и заряжать… а потом ещё стрелять… Я не настолько благой, чтоб спокойно смотреть, как в тебя стреляют эти гады. В смысле — в нас. Да ладно — в людей! Вообще в людей! Мы же не первые, в кого они стреляли так-то!

— Я потом тоже попробую, — сказала Ильсора. — Собрать пистолет. Можно? Валиен, а ты можешь открыть банку с персиками? Достань мне персик?

Я открыл ей банку и подал ложку, а Рошер вскрыл банку с мясом. Глейза протянула мне галету.

— Спасибо, леди Глейза, — сказал я. — Аппетита нет.

Глейза кивнула.

— Тебя всё ещё это мучает? Мёртвые охранники Рэнга?

— Ага, — сказал я. — Нет. Не знаю. Что-то вдруг…

Лэрик обнял меня за плечи — сплошной благодатью. Внутри меня будто пружина разжалась — но именно поэтому я чуть не разревелся.

— Валиен, — сказал Лэрик, — прости. Может так оказаться, что и мне придётся. Может так оказаться, что нам всем придётся. Меня уже заранее мутит, мне об этом даже думать больно… но вполне может оказаться, что нам всем придётся. Похоже, что для благих просто обалдеть какое неудачное время… чтобы кого-то спасти, может понадобиться кого-то убить.

— Эральд не смог, — тихо сказала Глейза.

— А я вот смогу, — сказал Лэрик так же тихо и отчаянно. — Я всё смогу. И я доделаю, что у него не получилось — или меня убьют. И никаких больше вариантов.

Я подумал, что у его благодати должен бы появиться привкус горючки или пороха — но нет. Она горела ровным чистым пламенем. Как мой Дар иногда.

— Удивительно, как ты горишь, — сказал я и подумал, что Лэрик не поймёт, наверное.

Но он понял. Заглянул мне в лицо:

— Мы с тобой одной породы, ведьмак. Ну почти, — и улыбнулся.

О чём я сильно жалел, так это — что не бывает никаких щитов от снов.

Я сунул под подушку свой счастливый блокнот и тетрадки Сэдрика — но вся эта пачка разных защитных роз не работала вообще. Видимо, потому что дикие кошмары не из ада шли, а их сооружала моя бедная голова.

И мои страхи: за маму, за Шельда… за августейших. Интересно, что мне ни разу не приснилось, что меня самого убивают, а вот кого-нибудь из них — только так. И каждый раз мне во сне казалось, что взаправду…

Наверное, ещё и потому, что в «Мираже» всё-таки было душно. И жарко. В нашей каюте — здорово душно и чем дальше — тем жарче. Мы же дышим… фарфор-то нет…

В общем, выспался я той ночью довольно условно — и всё время думал, что Гектору, наверное, намного тяжелее, чем мне. Если ему тоже душно — так и дышать, наверное, трудно…

А утром нас разбудили холодный ветер и весёлый голос Рауля:

— Братья и сёстры мои под небесами! Через четверть часа на связь выйдет побережье! Такие новости! С мессиром Гектором уже говорили из Прибережья, но с вами будет разговаривать сама государыня!

Сказать, что нас это потрясло — ничего не сказать.

Как мы пытались привести себя в порядок! У Ильсоры нашлась расчёска — и этой расчёской мы кое-как причесались все… вернее, сначала парни, потому что Ильсора очень ядовито заметила, что нам и причёсывать-то особенно нечего, а потом принцессы причесали друг друга. Мы пытались с грехом пополам заменить умывание влажными салфетками, Ильсора заплетала Глейзе какую-то сложную косу — и я думал: вот интересно, на нас действует «Мираж» или что-то ещё? Как сильно всё изменилось…

Благодать же ровно никуда не делась! Я всё время чувствовал её как чистый и тёплый свет. Но она не сдирала мне крышу вместе со стропилами, я не пьянел и не шалел от неё, даже когда мы все сидели рядом, прижавшись друг к другу боками. И Рошер вёл себя совершенно нормально… ну как… влюблённые по определению совершенно нормально себя не ведут, но это же другое…

А Ильсора как-то ухитрилась ни разу не устроить сцену с тех пор, как лечила раны Гектора. И её благодать грела почти так же, как у моих августейших. Удивительное рядом… Даже в чём-то удивительнее, чем разговаривать с государыней Прибережья…

Или я пока не понял?

А Лэрик понял. Он, по-моему, нервничал.

— У меня морда очень унылая, а, Валиен? — спросил он, пытаясь как-то оправить довольно помятую форменную рубашку. — Старшая, а? Как думаешь?

— Мне кажется, — сказала Глейза, — унылость твоей морды, заяц, королеву Виллемину не смутит. Лучше скажи вот что… отец отозвался в письме о южанах как о союзниках… Я, честно говоря, слегка запуталась. Не понимаю, кто и против кого теперь. Прибережье — союзник Святой Земли? Против Заозерья? Да?

Лэрик мотнул головой.

— Нет. Они союзники короны Святой Земли. Отца и наши, понятно. Против Заозерья и той банды, о которой Валиен рассказывал, а ему — Гектор. Какая-то демонская путаница… По мне — корона и есть Святая Земля, а? Мы её представляем?

Глейза задумчиво поправила светлый локон. Невероятно красивая, аж сердце щемило: осунулась — и глаза казались огромными, как у благой девы на древней фреске.

— Знаешь, заяц, — сказала она медленно, — а ведь Святая Земля… Валиен и Рошер, Аглир и его мама…железные каторжники… работяги и простецы… они — Святая Земля. И мы, получается, представляем их. А банда представляет ад. Для неё мы все — и мы с тобой, и старые аристократы, как родичи Рошера, и простецы — одинаковый корм.

Лэрик слушал, внимательно разглядывая войлочное покрытие на полу — и поднял голову, когда Глейза замолчала.

— Да. Правильно. Из этого и будем исходить. Пойдёмте.

Рауль нас проводил, хотя мы знали, куда идти. В радиорубку, где зеркало. И я думал: вот, прибережцы умеют общаться через зеркала, а у нас все зеркала заколочены досками, чтобы никто не дай Бог… Боятся вампиров и Оуэра? Ну-ну…

Прибережцы вот не боятся почему-то.

А когда зеркало засветилось этим золотым, солнечным… меня вдруг осенило: это же впрямь та самая королева, Кукла, о которой всегда только и слышишь сплошные ужасы, и на проповедях, и по радио, и в газетах… Совершенно не увязывается…

Рауль открыл пузырёк с тёмной жидкостью и пальцами, ею, нарисовал очень простую, но какую-то неправильную звёздочку — и отражение в зеркале исчезло, растворилось в золотом свете.