— Что же делать? — сказала Глейза. — Я вот ещё подумала… а нас приморцы через границу впустят? Если мы велим развернуться? Они не отметились, но тоже, я думаю, интересуются, что мы будем делать. А наш обратный путь через Приморье прямо сейчас — точно не согласован вообще ни с кем…

— А давайте останемся здесь пока? — сказал я. — Нас же палками не гонят? Может, к утру что-то прояснится.

— Ну вот да, жить тут останемся…

— Вот если бы мы знали… — и Глейза понизила голос до шёпота, — вот знали бы, где держат железных… Может, туда идёт железная дорога? Представляете…

Лэрик мрачно хохотнул:

— Конечно, представляю: рудник, каменоломни, вся эта гнусь… Железка, по которой возят руду оттуда, каторжников туда. И вдруг по этой железке королевский экстренный поезд подплывает! В Сердцах, Розах и коронах! Ведьмаки тут же и рехнутся…

Глейза нахмурилась, но спорить не стала — ну, правда, нелепо…

— Валиен прав, — сказал Рошер. — Давайте подождём утра? Несколько часов ничего не изменят же…

— Да, — сказала Глейза. — Чуть-чуть поспим, быть может?

Лэрик принял решение:

— Ладно. Раз вы все говорите… ну да, какой-то резон в этом есть.

И ушёл разговаривать с охраной и проводниками. А мы пошли в купе к Рошеру и Глейзе. Через десять минут вагон дёрнулся и неспешно покатился: поезд ставили в отстойник около пограничного пункта. На запасной путь.

Кто бы знал, насколько нестерпимо ждать неизвестно чего в поезде, стоящем на путях посреди леса… Граница. С одной стороны — небольшой заозерский посёлок, такой почти город, откуда приехал посыльный, с другой — совсем уж деревушка и очень суровая база приморцев. И мы между ними. Зависли.

И сил совсем нет. Даже разговаривать нет сил. Даже читать.

И в конце концов мы так и заснули — сидя в обнимку, глядя никуда. Маленько грели друг друга — а на большее нас не хватило.

Мы не проснулись даже когда поезд двинулся с места… наверное, стук колёс нас окончательно убаюкал. Потому что я понял уже потом: поезд шёл на юг — а мы спали как убитые, и сны нам не снились.

Меня разбудили громкие голоса. Я вздрыгнулся — и понял, что уже солнечное утро, а поезд-то идёт, и эта мысль кинула меня в жар от ужаса. И я вскочил с дивана, на котором спал, и осознал, что бранятся в коридоре вагона.

— Не смей со мной спорить! — надломленным, но громким голосом говорила королева. — Да! Это приказала я! Я вообще не понимаю, с чего это вам вздумалось загонять поезд на запасной путь!

— Нам очень не хочется туда ехать, — тихо сказала Глейза.

Меня просто по сердцу резануло.

Я встряхнулся, пригладил волосы и выскочил, понимая, что выгляжу, как чучело — но это было и не важно.

Королева в тёмно-синем бархате, за неимением траурного одеяния, видимо, стояла посреди коридора в величественной позе, как героиня оперы. А мои августейшие как всегда были в белом.

Наши — всегда в белом. Даже на кладбище. А Вирелла одета как заозерская принцесса, подумал я. Не как святоземельская королева. Ну да.

— Почему Рэнг не отправил нам телеграмму? — спросил Лэрик. — Как ты думаешь, мама?

— У него умер отец! — рыкнула Вирелла. — Сам подумай, сколько всего на него навалилось… О, Валиен… ты тоже участвовал в этом дурацком заговоре?

— В каком заговоре, государыня? — спросил я. Правда, удивился.

— Эти юноша и девушка, кажется, решили помешать мне проводить в последний путь единственного брата! — королева ткнула указующим перстом в августейших. — А вы с графом Рошером с ними заодно, как верные слуги короны⁈

Кошмарная ситуация. Я не мог их смешить сейчас.

— Мамочка, — сказала, подходя, бледная Ильсора, — не надо кричать, голова раскалывается.

Глейза сделала к ней шаг и положила ладонь на её лоб. Ильсора руку сестры не убрала, даже придвинулась ближе.

— Я боюсь за девочек, — сказал Лэрик.

— Ты думаешь, на Золотом мысу их съедят? — фыркнула Вирелла.

— Я тоже боюсь, — сказал я.

— Всё это глупости! — отрезала королева. — Мы задержались из-за вас, но к обеду будем на Золотом мысу. Я не желаю больше ничего слушать.

Вздёрнула подбородок и удалилась.

А я представил себе моих белых августейших в чёрной траурной толпе — и мне стало нестерпимо жутко. Кажется, Рошеру тоже: он прижал Глейзу спиной к себе — и вид у обоих был потерянный.

— Спасибо, — сказала Ильсора. — Легче.

— По крайней мере, мать не плачет, — сказал Лэрик безнадёжно.

— Лэрик, — сказал я тихо, — я научился это… драться… Даром.

Лицо Лэрика чуть ожило.

— Армию положишь?

Я пожал плечами.

— Древние клали…

Глейза то ли фыркнула, то ли проглотила смешок. А Ильсора подошла ко мне и заглянула в лицо.

— Это хорошо. Правда. Я всё помню, Валиен, честно. И я не буду капризничать. Мне страшно, я устала так…

— И я помню, — сказал я. — Я прикрою.

— Вот что надо было сделать, чтобы малютка поумнела, — вздохнул Лэрик. — Напугать её до полного ужаса.

— Она не поумнела, а притихла, — сказала Глейза. — Но пока и это хорошо.

Ильсора взглянула с укоризной, но спорить не стала. Мы вместе стояли в коридоре, очень рядом, касаясь друг друга плечами, и смотрели, как перед нами разворачивается Заозерье. Как на экране в светоленте.

Тут ещё стояла тёплая мягкая осень. Яркая-яркая: всё рыжее, всё жёлтое, всё багряное, я видел даже пурпурную листву на каких-то местных деревьях. В палисадниках придорожных посёлков правда цвели розы, хризантемы и что-то вьющееся цвета запёкшейся крови. Здесь любили флаги: не только на станциях, но и на переездах, у домов, иногда — цепочкой вдоль дорог флагштоки стояли рядами. Флаг Заозерья, такой же красный, как и у нас, вдруг показался мне каким-то зловещим из-за чёрного осьминога в белом круге.

— А раньше золотой был осьминожек, — сказал Рошер. — И на красном фоне прямо…

— И кудрявый, — чуть улыбнулась Глейза. — Более округлый. Ещё в позапрошлом году у них были такие, да, заяц? А эта чёрная тварь — угловатая, больше похожа на паука, а не осьминога. Зря это они.

— Может, им теперь паук больше подходит, — мрачно сказал Лэрик. — А может, это у них осьминог такой. Другой. Может, он Рэнга обозначает…

— А вот и он, — сказала Глейза. — Лёгок на помине. Смотрите, какая красота…

Таки да. У переезда через железку, на громадном щите, вроде рекламного, красовался портрет принца Рэнга, взирающего на бушующее море. Шторм не растрепал аккуратную причёску принца, а его физиономия, простецкая, скуластая и щекастая, с носом-уточкой и колючим взглядом, выглядела и отважно, и целеустремлённо.

Под портретом большими буквами, чтобы и из поезда можно было прочесть: «Сквозь бури — к солнцу!»

— У них специфическая пропаганда, — заметил Лэрик.

— А почему Рэнг? — спросил Рошер. — Они ж не сегодня эту красоту поставили. Почему не Гетвуд?

— Бедный дядька был не такой живописный, — сказал Лэрик. — Рэнг в него пошёл только щеками. Но вообще на траур совершенно не похоже.

— Флагов слишком много, — сказала Ильсора. — Замучаешься приспускать.

— Интересно, — сказал я. — А по нашим газетным фоткам он не до такой степени упырь. Наша пропаганда, выходит, его дорисовывает до белого голубя, а местные наоборот. Им будто нравится, что он упырь, они любуются именно этим…

— Как-то многовато Рэнга, — сказала Глейза.

Ещё один щит промелькнул на станции. Рэнг на портрете улыбался ослепительно и хищно, а подпись гласила: «Наш путь — справедливость!»

— Наши пропагандисты даром хлеб жрут, — усмехнулся Лэрик. — Вот как надо. Чтобы твоя морда — на каждом столбе и на любых воротах. И тогда подданные тебя заобожают, как миленькие.

— У нас же Святая Земля, а не этот край света, — сказала Ильсора. — Нашим не полагается вот так прям молиться на чью-то политическую морду, он же не святой!

А меня всё время за душу тянуло, тянуло… и вдруг как ударило!

— Слушайте, — сказал я, — а вот государь сказал «плохое время для королей»!