Все ко мне обернулись.

— А если мессир Гетвуд звал на помощь? — сказал я, цепенея. — Государя, нас… Государыня же говорила: он так просит приехать… И прислал много телеграмм… говорил: у нас хорошо, у нас хорошо, мягкая осень, розы эти… Может, ему было совершенно невозможно прямо сказать: у нас тут ад рядом, помогите?

Глаза Ильсоры снова наполнились слезами, и Глейза её обняла.

— А ведь запросто, — сказал Лэрик. — Когда малютка вчера в купе заскочила, кто подумал, что дядьку грохнули, признавайтесь?

— Я, — со вздохом признался Рошер.

— Грамотно, сюпруг. И я.

— Мне не пришло в голову, — сказала Глейза. — Слишком жутко.

— А я подумал только сейчас, — сказал я.

— Рэнг? — спросил Лэрик, глядя мне в глаза.

— Рэнг, — сказал я. — Всё уже заранее было готово. Поэтому все подворотни и заклеены его упырячьей мордой.

— Ну что ж, — обречённо сказала Глейза. — Значит, нам точно крышка.

— Нет, — сказал я. — Действуем, как говорили Лео и отец. Не геройствуем, осторожно и решительно. Каждое действие продумываем. И продержаться нам нужно до ночи. А ночью придёт Ричард. Мы же можем продержаться до ночи?

— А кто эти Лео и Ричард? — настороженно спросила Ильсора.

Зато у остальных заметно отлегло от сердца.

— Наши друзья, — сказала Глейза. — Да, может, до ночи и дотянем.

— Ну да, — сказал Лэрик. — Вряд ли прям сразу нас будут убивать…

— Если только Рошера, — сказала Глейза и обняла Рошера за плечи, прижалась всем телом.

И Рошер её обнял. Сказал нежно и грустно:

— Ну… освободишься, конфетка…

Прямо сразу её выбил из печали и страха: она ему врезала так, что он моргнул и дёрнулся.

— Только ляпни ещё раз эту глупость, сюпруг несчастный! Ещё и уши оторву тогда!

Осчастливила Рошера. По-моему, он вообще обо всём забыл в эту минуту, улыбка у него, во всяком случае, была совершенно восторженная. И при этом не идиотская. Его не из-за благодати растащило, а именно от слов Глейзы — по-настоящему, по-честному, по-человечески погрело.

А я подумал, что чувствую их благодать, всех моих августейших разом, даже Ильсоры, которая немного пришла в себя — но крышу не сносит, не пьянею, что-то изменилось. То ли в них, то ли во мне, то ли вокруг…

От этого разговора мы не то чтобы успокоились, но как-то примирились с происходящим. Даже планов не строили, потому что совершенно не представляли, что нас ждёт. Просто стояли рядом и смотрели, как мимо пролетает Заозерье.

С его мягкой погодой, розами и флагами с чёрной кляксой в центре.

Королева была права: поезд прибыл в столицу как раз к обеду.

Город оказался большой, больше, чем я ожидал, но словно не из нашего времени. Предместья — совсем деревня, какие-то лачужки, крытые чуть ли не соломой, зато в осеннем золоте сплошь, потом — громадный завод за глухим забором, трубы небо коптят и запах чего-то алхимического и горелого прямо вынудил нас закрыть окно. А дальше — городской центр, какой-то неухоженный и вызывающий разом. Заросший, как парк — и деревья делали его уютнее, увешанный флагами — и красное смешивалось с рыжей листвой…

Вокзал оказался большим и красивым, с башенкой в средневековом стиле, но обшарпанным зданием — будто именно со средних веков его и не красили, и не отмывали тусклых стёкол. Его оцепили — даже из вагонного окна мы увидели конных жандармов с красно-чёрными шевронами — но вокруг оказалась такая толпа, будто они тут, в Заозерье, тоже были в курсе про святоземельскую благодать и рассчитывали на капельку.

Королева вышла из купе в роскошном чёрном костюме и белоснежной блузе — очевидно, посоветовалась с камеристкой и они обе нашли что-то более траурное, чем синий бархатный туалет. Взяла себя в руки: лицо королевы было припудрено, следы слёз скрыли удачно, причёска ей шла — всё красиво и прилично. Вирелла всё ещё была очень красива. Но без очков видно, как у неё тяжело на сердце.

Королева — чёрная. Высочества — белые.

А на перроне прибытия дожидался караул в мундирах того зелёного цвета, который почти коричневый. И знамёна плескались, и по радиотрансляции врезали какой-то суровый марш, парадный, угрожающий даже, но категорически не траурный.

И под знамёнами нас встречали официальные лица.

Рэнг не прислал телеграмму, но на вокзал приехал. Не в костюме, а в таком же буром мундире, как и его солдаты или жандармы. С чёрно-красными осьминогами в петлицах, с чёрно-красным шевроном, тоже осьминожьим. И с настолько упырьей надменной мордой, что я даже удивился: почему он не пытается хоть как-то это скрыть, что ли… Всё-таки отец у него вчера умер, можно было бы скорчить печальную мину — хотя бы просто для приличия…

И вся свита Рэнга носила мундиры — кроме одного человека. Рядом с ним стоял живописный мужик, лет сорока или около того, коренастый, в гражданском, в шикарном прям костюме песочного цвета и тёмно-красном галстуке. Вся свита стриженая — ну что, не носить же локоны с мундиром! — а у этого буйные чёрные с проседью заросли на башке, чуть не дыбом стоят. И взгляд тёмных прищуренных глаз — цепкий и умный. Злой, но умный. На фоне обломов с тупыми мордоворотами этот тип показался мне почти симпатичным… нет, не так. Самым симпатичным из толпы.

Это если из окна смотреть.

Потому что на перроне всё изменилось. Мы подходили — и Дар разгорался, набирал силу, как пожар. Подошли ближе — а он — фухх! — и в горле, в груди, я весь горю. И вся эта банда для меня — как стеклянные.

Что я внутри Рэнга немедленно учуял, да почти увидел эту чёрную дыру, воронку в никуда — вообще не удивило. Что среди его прихвостней с такой же был каждый второй — ну понятно же! И никакого липкого мёда вокруг, никакой слякоти — они все горели сухим жаром, про который хотелось сказать «адский». Но вот тот, в гражданском…

Он тут был один настоящий. В нём бушевало натурально пламя Дара, даже я бы не сказал, что совсем уж грязное. Нет, ну коптило сильно… Но я его не чувствовал как последнюю гниду, скорее, как… не знаю… как змею, например. Как сильную хищную машину смерти, которая не для радости убивает, а пожрать. И пока Рэнг нас разглядывал как-то даже плотоядно, его этот некромант мне почти улыбнулся. Понимающе так.

Зато среди его свиты были такие, что улыбались. Сально. Учуяли благодать — и их так растащило, что они даже особой разницы не делали, между принцессами и Лэриком: всех троих высочеств облизали бы с головы до ног перед тем, как сожрать.

А Вирелла, мне кажется, растерялась. Потому что по протоколу, наверное, полагалось бы обняться и порыдать, если не с Рэнгом, то с Лигной, которая стала вдовствующей королевой. Но Лигны на перроне не было, а обниматься и рыдать с Рэнгом казалось совершенно невозможным. Легче с крокодилом обняться и поплакать.

Рэнг осклабился и сказал:

— Как я рад вас видеть, дорогая тётушка. Получилось так досадно и печально… батюшка вот умер, а как бы он тоже порадовался…

Вирелле стало худо. Просто ощутимо худо: дома-то упыри были свои, они её не трогали, она сама могла их натравить… а тут… тяжело впервые видеть упыря не со стороны хвоста, а со стороны оскаленной морды. Когда с клыков капает слюна, да ещё и с кровью, не дай Бог…

Принцессы обняли её с двух сторон. Рошер стоял рядом, почти смирно, как гвардеец в карауле. Рэнг любовался сценой, как живописным полотном.

— Может, хватит глазеть? — спросил Лэрик мёртвым голосом. — Матери тяжело разговаривать. Она всерьёз жалеет дядьку, она его любила. У вас есть место, где дама, которая больна от горя, могла бы отдохнуть с дороги?

— Лэрик, моя радость! — воскликнул Рэнг, а его рожа стала просто неприлично плотоядной. — Как ты вырос, надо же… зубки прорезались, да, белый принц? Рад тебе даже больше, чем кузинам, если это возможно…

— Ага, — сказал Лэрик. — Я тебе тоже страшно рад, ля-ля-ля, что там полагается по этикету, а сейчас вели мотор подать, матери плохо.

— Вы, белые, храбрые… — протянул Рэнг почти глумливо. — Храбрые и глупые. Фамильное.