И вовсе не от морской болезни.

Я запомнил. Я, кажется, начал понимать логику, по которой составляются оккультные щиты — а как зажечь звезду, теперь просто телом понимал, или Даром, может быть. Но когда я начинал думать, что можно материализовать собственную ненависть, превратить её в такую как раз, как Рауль говорил, не вполне телесную тварь и отправить убить недруга — мне становилось впрямь не по себе.

А Гектор говорил:

— Не будь чистоплюем. Тебе ещё понадобится защищать августейших — и кто знает, что потребуется сделать.

И я сделал вывод: рассказывай, я уже понимаю, как выстраивать щиты из звёзд призыва. И вообще: спасибо за науку, ещё я начал понимать, с кем мы будем иметь дело.

Что у наших противников никаких тормозов нет вообще.

Гектор легко говорил о всяких кошмарных вещах. Ему плевать было на всё вот это «да они ещё дети», «да он же белый» и прочую ерунду. И я этим воспользовался, насколько смог. Спросил, например, зачем нужна сушёная голова человека, которого сожгли живьём.

— Очевидно, его за предательство казнили, — хмыкнул Гектор. — Уроды какие-нибудь, может — уголовное отребье, по которому каторга плачет. Неважно. Голова предателя даёт возможность общаться с душами в аду.

Я вспомнил Шельда с головой в руках в своём видении. Интересно, с кем он в аду разговаривал… Но хоть что-то проясняется, по крайней мере.

Ещё я показал Гектору свои рисунки. Железную колонну на переезде, которую я из окна поезда видел.

— Проект «Холодное пламя», — сказал Гектор с отвращением. — Скажем сердечное спасибо нашим новым друзьям-прибережцам. Это та же самая метода, Валиен. Те же Узлы Церла, чтоб его в аду икота замучила. Любимый проект Гельдарна из дома Крадущегося Грома, герцога Чернокаменского — и банды его светлости. Как раз те милые люди, которые, я думаю, и организовали нам всем этот морской круиз — потому что у Гельдарна точно были дела с Рэнгом. А вообще… Есть те, кто боится Сэгла или твоего отца, есть немало народу, что боятся меня, есть те, кто боится клира — а этих уродцев и клир боится… натурально, та его часть, что на Гельдарна не работает. А в его ближайших друзьях прекраснейший мессир Наджел, генеральный прокурор, естественно…

— Почему? — ляпнул я, но тут же понял, почему.

— Потому что ИсПрав — его ведомоство, — фыркнул Гектор. — Очевидно же. У меня только один вопрос есть, на который я ответить не могу: кто станет правителем Святой Земли, начнись война. Сэгл — канцлер мирного времени. Будь уверен: Гельдарн или Наджел. Впрочем, Наджел, наверное. Вся настоящая военная мощь — в ведении ИсПрава. «Холодное пламя», всё, связанное с оккультными силами… А регулярную армию они возьмут под командование на раз-два. Маршал с Наджелом — старые враги. Стоит начаться войне — маршалу тут же и конец.

— Почему? — опять спросил я, хотя догадывался.

— Потому что маршал простец, дурак и фанатик, — с отвращением сказал Гектор. — Потому что клир обвёл его вокруг пальца, потому что он прислушивается к Иерарху… потому что он утверждал методы обучения будущих офицеров, потому что традиции, офицерская честь и истинная вера, а эти методы разрабатывали Гельдарн и Наджел.У блажных дураков нет шансов. Вообще никаких.

И я думал, что Гектор рассказывает именно о том, о чём догадался Рошер. И что Рошер умный, а нашу старую армию впрямь нужно спасать.

— А Псы Господни? На чьей они стороне? — спросил я. — Отец?

— Твой отец — личность своеобразная, — хмыкнул Гектор. — Он на собственной стороне, я бы сказал. Может, теперь ещё и на твоей. А Псы вообще по определению работают на клир, но сотрудничают с Наджелом, так всегда было. Они ведь, по существу, тоже часть ИсПрава, только с особыми привилегиями. Есть мнение… и я, пожалуй, его разделяю… так вот, есть мнение, что именно Псы станут новым генералитетом, когда Наджел расправится со старой военной аристократией.

Насчёт Шельда он, кажется, ошибался. Но насчёт остальных был прав, скорее всего.

Потом пришёл Рауль, весёлый. Удивительно, как быстро учишься это понимать, при том, что каучуковые лица же неподвижные почти… а всё равно они умеют улыбаться, и сердиться тоже умеют, какими-то крохотными чёрточками это показывают.

— Отец Вод будто на ладонях нас несёт, — сказал Рауль. — Идём в надводном положении, тихо, никого вокруг не слышно, погода хорошая, прямо на редкость. Вот бы ещё хотя бы сутки так было…

Гектор улыбнулся и кивнул — по-моему, немного даже снисходительно. А я сказал:

— Может, и будет. Раз на борту белые принц и принцессы…

— Страсть везучие, да, — не выдержал Гектор. — То-то их судьба хранила…

— Как бы ни было, — сказал Рауль, — они живы. Удивительно, как вырвались.

— А вас можно расспрашивать о вашем методе, брат Рауль? — спросил я. — Мессир Гектор мне о своём рассказывает.

— Запросто! — Рауль даже присел на койку. — Только я же капеллан Звезды над Водами, я даже не знаю, как вам, святоземельцам, придутся наши символы. Много языческих, если честно.

— А у Отца Вод правда две ипостаси? — спросил я. — Добрая и злая?

— Нет! — удивился Рауль. — Только одна. Это Великий Океан, он… не слишком добр… суров… порой жесток… но он чистый. Без ада. То, что заозерцы у себя развели — это демон, а не ипостась божества. Уж не знаю, как они додумались поклоняться демону… До чего гордыня доводит подлецов… Заозерье же ни к церкви Сердца и Розы не примкнуло вполне, потому, мол, что им благодати не отсыпали, ни к церкви Звезды над Водами — потому, мол, что паршивым южанам было знамение, а им нет. Всю свою историю крутят и вертят, мелко гадят соседям, пытаются к Святой Земле подлизаться… а попала в руки благодать, так решили аду её спустить. Гады.

Гектор слушал скептически. По-моему, не до конца поверил. А я подумал, что Раулю виднее — это ж его вера. И я прекрасно помнил, как подводный кошмар удрал от его молитвы. С жертвой любой призыв слышнее, да… но ведь Рауль и без моей крови таких гонял! А вот выгнал бы Гектор или нет — ещё вопрос.

Поэтому я несколько молитв Отцу Вод в свой блокнот записал. И прибережские знаки — не звёзды и не розы, а странные штуковины, округлые, напоминающие то ли рыбку-дракончика, то ли вовсе якорь — зарисовал.

И Гектор наблюдал с видом «ну-ну». А мне просто очень нравился Рауль, я ему верил. А ещё мне, если честно, страшно хотелось его рассматривать и трогать, потому что — любопытно же до невозможности! Я сам его разглядывал, как диковину, я даже у него рукав задирал — так металлического шарнира на запястье не видно, зато на каучуке делаются ровно такие же морщинки, складочки, как у живого человека… так интересно!

А Рауль, кажется, понимал, что мне интересно. И руку мне давал рассматривать, и вообще — вот парики у них снимаются, оказывается. Так проще. Хотя некоторые фарфоровые — форсят, как мессир Бриан, командир боевой части. Он при жизни был лысый, потом-то ему предлагали парик — а вот нет. Так лысый и ходил. В пилотке с дракончиком. Лысый и усатый — выглядел живописно и сурово.

— Рауль, — спросил я ещё, — а почему вы фарфор? Ну, мессир Айрис — понятно, капитан — понятно, мессир Бриан — понятно… они вправду с фарфоровыми лицами. Но вы же — нет?

— Мы все — королевский фарфор, — сказал Рауль. — Так уж повелось. И фарфоровые детальки у всех нас есть: глаза у нас на фарфоровой основе у всех… но это не так важно. Просто… кое-какие традиции уже у фарфоровой армии. Такие мы… хрупкие, но на нас многое держится.

Мне страшно хотелось обнаглеть и попросить Рауля сходить со мной к августейшим, просто посидеть с нами. Понятно же, что всем интересно, а он так спокойно относился к тому, что всякие обормоты на него глазеют… Но я никак не мог придумать, как это сказать, и решил, что как-нибудь попробую его поймать при случае.

Пришёл мессир Айрис, а с ним — матросы, которые принесли консервы. Наверное, было бы правильно поесть с Гектором, но… вот… почему-то у меня не получилось. Я сказал, что сам отнесу еду августейшим, забрал консервные банки, галеты, запакованные в вощёную бумагу, всем поулыбался и свалил.