Я потянулся к ключам, но рука дрожала так, что я не мог попасть в замочную скважину.

"Спокойно, Ковалев. Дыши. Это просто дверь. За ней просто женщина".

Нет. За ней — моя жизнь.

Я наконец открыл замок. Толкнул дверь.

В лофте было темно. Шторы задернуты, свет выключен. Воздух был спертым, тяжелым. Пахло вином и... одиночеством.

— Анна? — позвал я. Голос сорвался.

Тишина.

Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Неужели опоздал?

Я прошел в гостиную. Камеры стояли на своих местах, но их "глаза" были темными. Шнуры выдернуты из розеток и валялись на полу, как мертвые змеи. Умный дом молчал — ни музыки, ни приветственного света.

— Анна!

Шорох со стороны балкона.

Я бросился туда.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодной кирпичной кладке, завернувшись в плед. Рядом стояла пустая бутылка вина и бокал.

Она подняла голову. В полумраке её лицо казалось белым пятном. Глаза — огромные, темные провалы.

— Ты вернулся, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Голос был тихим, безжизненным.

— Я вернулся.

Я опустился перед ней на колени. Мне было все равно, что брюки испачкаются, что колени болят. Я хотел быть на одном уровне с ней.

— Ты прочитал пост? — спросил она.

— Да.

— И пришел проверить, правда ли я исчезла?

— Я пришел, потому что я идиот.

Она слабо улыбнулась. Улыбка получилась кривой, болезненной.

— Это мы уже выяснили вчера.

— Анна, — я потянулся к ней, но не коснулся. Боялся, что она отшатнется. — Зачем ты это сделала? Зачем деактивировала блог?

— Потому что ты сказал, что я живу ради контента. — Она посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было упрека, только усталость. — Я хотела доказать, что могу жить ради тебя.

— Тебе не нужно было ничего доказывать.

— Нужно было. Ты ушел. Ты не поверил мне. Ты решил, что я продала нас за охваты.

— Прости меня.

— "Прости" — это очень маленькое слово, Максим. А дыра внутри — очень большая.

Она отвернулась к окну.

— Я сидела здесь всю ночь. Без телефона. Без камер. В тишине. И знаешь, что я поняла?

— Что?

— Что тишина — это страшно. Когда не с кем поделиться. Когда никто не пишет комментарии. Ты остаешься наедине со своими мыслями. И мои мысли были о том, что я... я не умею любить так, чтобы мне верили.

— Нет, — я схватил её за руки. Они были ледяными. — Ты умеешь. Это я не умею верить. Я привык искать подвох. Я привык проверять чертежи на ошибки. А с тобой... с тобой я испугался.

— Чего?

— Того, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что такая женщина, как ты — яркая, живая, невероятная — может полюбить такого сухаря, как я. И когда случился этот эфир... мой мозг просто подсунул мне привычное объяснение: "Это всё игра. Тебя используют". Потому что поверить в то, что меня используют, проще, чем поверить в то, что меня любят.

Она медленно повернула голову ко мне. В глазах блеснули слезы.

— Ты правда так думаешь? Что ты сухарь?

— Я архитектор, Анна. Я строю стены. А ты их ломаешь.

— Я не хотела ломать тебя. Я хотела... построить что-то вместе.

— Мы построим. — Я сжал её ладони, пытаясь согреть их своим теплом. — Я восстановлю всё. Проект, репутацию, деньги... плевать на деньги. Я найду их. Я заработаю. Но я не могу потерять тебя.

— А если... а если я больше не хочу играть в этот эксперимент?

— Эксперимента больше нет. Есть мы.

Я видел, как она колеблется. Как в ней борются обида и чувство. Она была измотана, напугана, ранена. Мною.

— Максим, — прошептала она. — Я деактивировала аккаунт. Я больше не блогер. Я просто Аня. Безработная, с плохой репутацией и разбитым сердцем. Тебе такая нужна?

Вместо ответа я притянул её к себе. Резко, сильно. Она уткнулась мне в плечо и заплакала. Горько, навзрыд, выпуская всю боль этой ночи.

Я гладил её по спине, по спутанным волосам, целовал висок и шептал какие-то глупости. "Тише", "я здесь", "я люблю тебя".

Стоп.

Я замер. Я сказал это?

Анна тоже замерла. Она отстранилась и посмотрела на меня мокрыми глазами.

— Что ты сказал?

Я набрал воздуха в грудь. Терять было нечего. Все стены рухнули.

— Я сказал, что люблю тебя. Не как сосед. Не как партнер. Я люблю тебя, Анна. Люблю твой хаос, твои веснушки, твою зависимость от телефона, которую ты победила ради меня. Люблю тебя.

Она смотрела на меня, не мигая. По щекам текли слезы.

— Скажи это еще раз.

— Я люблю тебя.

— И ты не уйдешь?

— Никогда. Даже если ты включишь все камеры мира.

Она всхлипнула и бросилась мне на шею. Мы повалились на пол, на ковер, запутавшись в пледе. Я целовал её лицо, соленое от слез, её губы, её шею. Я чувствовал, как она дрожит, как её руки сжимают мои плечи, словно она боится, что я исчезну.

— Я тоже тебя люблю, — шептала она мне в губы. — Господи, как же я тебя люблю, идиот ты этакий.

— Я знаю. Я исправлюсь.

— Не надо исправляться. Просто люби меня. Сейчас.

Её руки скользнули под мою футболку, царапая спину. В этом прикосновении было столько отчаяния и жажды, что у меня потемнело в глазах.

Это было не нежное утро после первой ночи. Это было примирение на грани истерики. Нам нужно было почувствовать друг друга, убедиться, что мы здесь, что мы живые, что мы вместе.

— Пойдем, — хрипло сказал я, поднимая её на руки.

— Куда?

— В спальню. В единственное место, где нет призраков прошлого.

Я нес её через темную квартиру, и мне казалось, что я несу самое драгоценное, что есть в мире. Мой хрупкий, безумный, любимый хаос.

В спальне было темно, только полоска света из коридора падала на пол, разрезая комнату пополам. Но мне не нужен был свет. Я знал каждую линию её тела, каждый изгиб, каждый вдох.

Я опустил Анну на кровать, и она потянула меня за собой, не разжимая рук, словно боялась, что если отпустит хоть на секунду — я растворюсь в воздухе.

— Не уходи, — выдохнула она мне в губы.

— Я здесь.

Мы избавлялись от одежды с лихорадочной поспешностью. Пуговицы, молнии, ткань — всё это казалось лишним, мешающим барьером. Когда моя рубашка полетела на пол, а следом за ней её домашнее платье, мы остались кожа к коже.

Ощущение её горячего, обнаженного тела, прижатого ко мне, выбило из легких остатки воздуха.

Это было не похоже на нашу первую ночь. Тогда была нежность, узнавание, осторожность. Сейчас это был голод. Первобытный, яростный голод людей, которые только что выжили в катастрофе и теперь должны доказать самим себе, что они живы.

Я целовал её шею, ключицы, спускаясь ниже, и чувствовал, как она выгибается навстречу, как её пальцы с силой впиваются в мои плечи, оставляя отметины. Её кожа была горячей, влажной от слез и желания.

— Максим... — её голос сорвался на стон, когда моя рука скользнула по её животу, очерчивая бедро, и нашла то место, где она хотела меня больше всего.

Она была готова. Настолько готова, что от одного прикосновения её бедра дрогнули, раздвигаясь шире, приглашая, умоляя.

Я навис над ней, опираясь на руки, глядя в её лицо. В темноте её глаза казались черными озерами.

— Ты моя, — прорычал я. — Скажи это.

— Твоя, — выдохнула она. — Всегда твоя.

Я вошел в неё одним движением — глубоко, до упора, желая заполнить собой всё её пространство, все её мысли. Анна вскрикнула, запрокинув голову, и обхватила меня ногами, прижимая к себе так тесно, что казалось, между нами не прошел бы и лист бумаги.

Мы двигались в едином, рваном ритме. Это был не танец — это была борьба, в которой не было проигравших. Я чувствовал, как её тело сжимает меня, как она пульсирует вокруг меня, и это ощущение сводило с ума, заставляя терять контроль, забывать обо всем, кроме этой комнаты, этого запаха, этого жара.

Скрип кровати, сбивчивое дыхание, влажный звук соприкосновения тел, тихие стоны, переходящие в крик — всё смешалось в одну симфонию близости.