Она медленно развернулась и пошла к выходу. Гончая бесшумно, словно тень, последовала за ней, ее когти цокали по мрамору, высекая искры из самой реальности. Никто не посмел ее остановить. Даже самые фанатичные инквизиторы расступались, вжимаясь в стены и закрывая лица руками.

Выйдя из трапезной, Лириэль оказалась в коридоре, который больше не принадлежал академии. Стены были покрыты пульсирующими черными венами, похожими на корни гигантского растения, а из щелей между камнями сочился густой, холодный туман, пахнущий тленом. Академия на глазах превращался в преддверие ада, в прихожую черного дворца Валлакса.

Она вышла во внутренний двор. Кровавый дождь теперь шел вперемешку с крупными хлопьями серого пепла, который не таял. На крышах, на острых шпилях, на ветвях древних дубов, которые помнили основателей, сидели сотни, тысячи черных гончих. Их фиолетовые глаза горели в наступающих сумерках, как ядовитые угли. Они ждали. Они ждали только одного слова от своего господина.

Лириэль прислонилась спиной к холодной, вибрирующей стене. Она чувствовала, как ее силы стремительно тают. Удержание такого количества демонической энергии под контролем требовало колоссального напряжения, а контракт выпивал ее жизненную силу без остатка, готовя тело к трансформации.

— Скоро... - прошептал ветер, принесший запах раскаленной серы. — Скоро, моя прекрасная невеста. Маски падут окончательно, и ты увидишь истинное лицо этого мира, который так легко тебя предал.

Она закрыла глаза, пытаясь нащупать в своей памяти хоть каплю того света, который когда-то видела в глазах Валериуса. Но находила лишь холодную, расчетливую ярость Адриана и властный, неоспоримый зов Валлакса. Знамения бездны теперь были повсюду. Птицы замертво падали с неба прямо на лету, вода в фонтанах превращалась в вязкий деготь, а само время начало вести себя безумно. Минуты растягивались в мучительные часы, а часы пролетали как короткие вспышки боли.

Лириэль понимала, что это была не просто осада. Это была глобальная трансформация. Валлакс перекраивал саму реальность этого мира под свои нужды, превращая академию в свой плацдарм в мире людей. И она, Лириэль, была единственным центром, вокруг которого вращался этот жуткий вихрь.

Вдалеке, на главной башне, зазвучал колокол, но это не был привычный призыв к обеду или лекциям. Это был набат гнева, возвещающий о введении военного положения. Но Лириэль знала, что никакая армия магов, никакие освященные клинки не остановят то, что уже просочилось в саму почву, на которой они стоят.

Она посмотрела на гончую, сидевшую у ее ног. Существо ткнулось своей холодной, маслянистой мордой в ее ладонь, и Лириэль почувствовала странное родство с этой тварью.

— Иди к нему, — прошептала она, и гончая замерла. — Передай своему господину, что я жду. Но пусть он знает, что я не приду к нему на коленях, как рабыня. Если я должна стать частью бездны, я сама взойду на ее трон.

Гончая издала тихий, вибрирующий звук, похожий на вздох облегчения, и мгновенно растворилась в тенях, словно ее и не было. Лириэль осталась стоять одна под кровавым дождем, глядя на то, как последние лучи тусклого солнца тонут в фиолетовом тумане. Ее путь лежал обратно в башню, в место, которое завтра станет ареной для самого страшного гостя. Знамения были ясны и беспощадны. Время надежды официально закончилось. Настало время мести, и академия был к нему совершенно не готов.

Ночь, опустившаяся на академию после появления первых гончих, не имела ничего общего с привычным временем суток. Это была не просто тьма, а густая, осязаемая субстанция, обладавшая собственным весом, температурой и пугающей волей. Кровавый дождь, терзавший стены замка весь день, внезапно сменился мертвенным, ледяным штилем. Но воздух при этом стал настолько разреженным и сухим, что каждый вдох давался адептам с физическим трудом, словно легкие наполнялись мелкодисперсным пеплом.

Магические светильники в коридорах, обычно излучавшие теплое золотистое сияние, теперь горели тусклым, ядовито-зеленым пламенем, отбрасывая на стены изломанные тени, которые жили своей собственной жизнью, изгибаясь и удлиняясь вопреки всяким законам оптики и здравого смысла.

Лириэль находилась в своей башне. Это место, предназначенное для изоляции опасных элементов, теперь казалось ей единственным честным пространством в этом оплоте лжи. Она не спала, сон стал для нее непозволительной роскошью, порталом в кошмары, которые были слишком похожи на реальность.

Сидя на холодном каменном полу в самом центре начертанного углем защитного круга, она отчаянно пыталась удержать остатки своего ускользающего человеческого сознания под непрекращающимся натиском чужой, колоссальной и древней воли.

Ее метка на груди теперь не просто горела, она пульсировала в жутком, рваном ритме, вторя шагам, которые раздавались где-то за пределами физического восприятия, в самых темных складках мироздания. Каждый удар этого невидимого сердца отзывался в ее голове звоном погребального колокола и отчетливым привкусом меди на языке.

Внезапно сама ткань реальности в комнате вздрогнула и пошла мелкой рябью. Это не было похоже на обычное землетрясение, это было физическое ощущение того, что пространство вокруг нее смяли, как лист старого пергамента. А затем рывком расправили вновь, нарушив его внутреннюю структуру.

Свеча на дубовом столе мгновенно погасла, лизнув воздух последним завитком дыма, но камера не погрузилась в темноту. Напротив, она залилась холодным, призрачным, фосфоресцирующим сиянием, которое, казалось, исходило прямо из молекул воздуха.

— Ты заставила меня ждать слишком долго, Лириэль, — голос раздался одновременно отовсюду. Из углов, из-под пола и прямо в ее голове. Он был невероятно глубоким, бархатистым и вибрирующим, как звук гигантского колокола, отлитого из чистого серебра и человеческих слез.

В центре камеры воздух сгустился, превращаясь в черную воронку, из которой медленно соткался силуэт. Сначала это была лишь бесформенная тень, но с каждой секундой она обретала все большую плотность, детализацию и ту самую пугающую красоту, которая парализует волю. Перед ней предстал Валлакс, принц бездны.

Он не был тем рогатым, пышущим серой чудовищем, которым пугали послушников в светлых храмах, чтобы внушить им послушание. Валлакс явился в облике мужчины невероятной, почти невыносимой для человеческого взора красоты. Его кожа обладала оттенком бледного лунного камня, а длинные, прямые волосы цвета воронова крыла рассыпались по широким плечам, переливаясь в призрачном свете всеми оттенками фиолетового и индиго.

Он был облачен в доспех из темного, матового металла, который выглядел органическим, он медленно двигался, словно дышал вместе со своим хозяином. Но самым жутким и одновременно завораживающим в его облике были глаза, два бездонных колодца абсолютной, совершенной пустоты, в которых, если присмотреться, можно было увидеть, как рождаются и мгновенно превращаются в прах целые цивилизации.

Это была лишь проекция его воли, астральный облик, просочившийся сквозь истончившуюся завесу между мирами. Но само давление его присутствия в тесной камере было таким невыносимым, что Лириэль почувствовала, как ее прижимает к полу невидимый, многотонный пресс.

— Встань, — приказал он. Это не было просьбой или предложением. Это был фундаментальный закон мироздания, выраженный в звуке, которому было физически невозможно противиться.

Лириэль медленно поднялась, чувствуя, как мелко дрожат ее колени, а каждый сустав протестует против этого движения. Она заставила себя поднять подбородок и смотреть прямо в эти пустые глазницы. Хотя каждая клетка ее тела кричала о том, что нужно немедленно забиться в самый темный угол и закрыть голову руками.

— Я не звала тебя, — выдохнула она, и ее голос показался ей жалким писком на фоне его громового молчания. — Твой срок еще не наступил.

Валлакс едва заметно усмехнулся. Эта улыбка была прекрасна и ужасна одновременно. В ней читалось снисходительное превосходство хищника, который с ленивым любопытством наблюдает за последними, предсмертными судорогами своей жертвы. Он медленно, по-хозяйски обвел взглядом тесную, нищую камеру, и все, чего касался его взор. Старый колченогий стул, треснувшая глиняная миска, серые каменные стены, мгновенно покрывалось тонкой коркой сверкающего инея и черной, едкой патиной.