Первое истинное знамение явилось миру во время завтрака в трапезном зале. Лириэль, которой по особому распоряжению магистра Игнатиуса теперь было позволено перемещаться только под надзором двух молчаливых инквизиторов, вошла в зал и замерла на пороге. Обычный, привычный гул сотен голосов адептов, звон посуды и смех сменились звенящей, почти осязаемой парализованной тишиной.

Посреди огромного зала, прямо на центральной мозаике, изображающей «Сотворение Первого Света», сидела она. Черная гончая.

Существо не было живым существом в привычном биологическом смысле. Оно казалось вырезанным из куска овеществленной ночи, из самой густой тьмы, которая только существует в подземельях ада. Длинное, костлявое тело, полностью лишенное шерсти, было покрыто кожей, напоминающей сырую нефть, она постоянно переливалась и словно текла.

Вместо глаз у твари зияли две глубокие пустые глазницы, из которых тонкими струйками выходил едкий, фосфоресцирующий фиолетовый дым. Гончая не шевелилась, она застыла в жуткой, неестественной позе, склонив безглазую голову набок. Она смотрела прямо в сторону преподавательского стола, где великие магистры застыли с поднятыми кубками и открытыми ртами, превратившись в жалкие подобия самих себя.

— Что это за мерзость? Кто приволок это в священный зал? — чей-то голос сорвался на испуганный визг в дальнем конце помещения.

Один из старших адептов факультета огня, высокий юноша по имени Маркус, решив продемонстрировать свою доблесть перед побледневшими однокурсниками и Вивиан, резко вскинул руку. Яркий, ослепительный всполох пламени сорвался с его пальцев и с гулом ударил точно в грудь существа. Студенты затаили дыхание, ожидая, что тварь рассыплется пеплом.

Но вместо этого произошло нечто немыслимое. Гончая просто... впитала огонь. Ее маслянистое тело на мгновение вспыхнуло изнутри оранжевым светом, а затем она издала звук, от которого у всех присутствующих заложило уши и заныли зубы. Это был сухой, ломающийся хруст, имитирующий человеческий смех, мертвый, лишенный эмоций звук рвущегося пергамента.

Гончая медленно, с тягучей грацией повернула голову в сторону входа, где стояла Лириэль. Фиолетовый дым из ее глазниц вытянулся в длинные, тонкие нити, которые потянулись к девушке через весь зал, словно щупальца, приветствуя свою истинную госпожу. Инквизиторы, стоявшие за спиной Лириэль, в панике попятились, выхватывая свои освященные клинки. Металл зазвенел, но их руки, привыкшие пытать беззащитных, теперь заметно дрожали.

— Она ищет ее! Вы видите?! — закричала Вивиан, вскакивая со своего места так резко, что стул с грохотом повалился на пол. Ее лицо, обычно безупречно накрашенное, теперь было бледным как мел, но в глазах горел все тот же фанатичный, безумный блеск. — Вы видите? Тварь узнала свою хозяйку! Это Лириэль призвала их! Она якорь! Она предала нас всех, открыв черную дверь прямо в нашем доме!

Валериус, сидевший по правую руку от Вивиан, медленно поднялся. Он выглядел так, словно за одну ночь постарел на десять лет. Его взгляд лихорадочно метался между черной гончей, застывшей в центре зала, и Лириэль. Он отчаянно хотел верить Вивиан, он нуждался в простом, понятном враге, которого можно поразить мечом или заклинанием. Но его собственная магия света, все еще связанная невидимыми, болезненными узами с Лириэль, кричала ему об иной правде.

— Лириэль... - его голос прозвучал глухо, надломленно. — Останови это. Если это дело твоих рук... если ты решила так отомстить нам за свое изгнание... просто прекрати это безумие. Подумай о тех, кто ни в чем не виноват.

Лириэль посмотрела на него сквозь пелену бесконечного разочарования и нарастающей силы.

— Ты до сих пор ничего не понял, Валериус, — ее голос, тихий и спокойный, разнесся по затихшему залу, перекрывая даже шум дождя за окнами. — Я не призывала ее. Она пришла сама, потому что ваши стены больше не имеют власти над реальностью. Это ищейка Валлакса, первого принца бездны. Она здесь не для убийства. Она помечает территорию, которую ее хозяин уже считает своей. И она здесь не одна.

Словно в ответ на ее слова, тени в углах трапезного зала начали странно шевелиться. Они удлинялись, сгущались и обретали плоть. Под высоким куполом, среди изысканных магических светильников, послышался сухой шорох сотен костлявых лап. Знамения бездны начали проявляться повсюду, разрушая привычный мир. Парное молоко в кубках адептов на глазах превращалось в густую, пахнущую медью кровь. Белоснежные лилии в вазах мгновенно чернели и осыпались едким пеплом. А портреты великих основателей академии на стенах начали плакать густыми, дегтярными слезами, которые разъедали холсты.

— Взять ее! Немедленно! — выкрикнул магистр Игнатиус, наконец приходя в себя от оцепенения. — В казематы инквизиции! Окутайте ее цепями полного подавления! Если она является якорем для этих тварей, мы уничтожим ее прежде, чем врата раскроются окончательно! Это приказ!

Гончая внезапно вскочила. Ее костлявое тело выгнулось дугой. Она оскалила пасть, в которой не было зубов в обычном понимании, только бесконечный ряд пульсирующих, острых как иглы шипов из сгущенной темной энергии. Тварь издала яростный, вибрирующий рык и бросилась вперед. Но она не атаковала магистров. Она совершила гигантский прыжок и приземлилась прямо перед Лириэль, закрыв ее своим телом и встав в защитную стойку. Ищейка бездны защищала собственность своего господина от тех, кого считала жалкими насекомыми.

В зале мгновенно вспыхнул хаос. Адепты, охваченные паникой, бросились к выходам, сбивая друг друга с ног и опрокидывая тяжелые дубовые столы. Заклинания света, огня и воздуха вспыхивали повсюду, как бенгальские огни, но они казались жалкими и тусклыми на фоне надвигающегося урагана. Магия в академии начала давать сбои. Стихии отказывались подчиняться своим мастерам, словно сами законы физики были отравлены присутствием иного измерения.

Лириэль стояла в самом эпицентре этого безумия, чувствуя, как ее собственная сила, которую она так долго, так мучительно прятала и подавляла, теперь рвется наружу, радостно отвечая на зов гончей. Ее волосы разметались по плечам, глаза начали светиться ровным, жутким фиолетовым светом, а на бледной коже шеи и рук проступили древние руны контракта, сияющие багровым, как раскаленное железо.

— Лириэль, нет! Остановись! — Валериус попытался пробиться к ней сквозь обезумевшую толпу, его рука была протянута к ней в последнем, отчаянном жесте, но Вивиан с искаженным от ненависти лицом вцепилась в его локоть, удерживая на месте.

— Не подходи к ней! Ты что, не видишь?! Она уже не человек! Она одна из них! Она всегда была чудовищем! — кричала Вивиан, и в ее голосе триумф пополам смешивался с животным, первобытным страхом.

Гончая сделала резкий выпад в сторону ближайшего инквизитора, который попытался замахнуться мечом. Одним молниеносным движением лапы она рассекла его тяжелый доспех вместе с грудной клеткой, словно они были сделаны из пергамента. Мужчина отлетел к стене, захлебываясь криком, который тут же оборвался.

— ХВАТИТ! — закричала Лириэль.

Этот крик не был просто звуком связок. Это был мощнейший выброс чистой, нефильтрованной энергии бездны, усиленной ее болью. Видимая глазу фиолетовая волна пронеслась по залу, гася все магические светильники и сбивая людей с ног, как сухие колосья. Гончая мгновенно затихла, припала к полу у ног Лириэль и издала тихий, почти преданный звук, демонстрируя абсолютную покорность.

Наступила тишина. Тяжелая, ватная, прерывистая тишина, в которой слышны были только стоны раненых и тяжелое дыхание выживших. Лириэль стояла одна посреди огромного пространства. Вокруг нее образовался круг диаметром в десять метров, который никто не решался переступить. Даже магистры застыли, глядя на нее с выражением, в котором смешались ужас, ненависть и невольное, суеверное благоговение. Они наконец увидели ее истинную суть, и эта истина была слишком масштабной для их понимания.

— Вы так сильно хотели знать, кто я? — Лириэль обвела взглядом зал. Ее голос теперь звучал иначе, в нем слышалось эхо тысячи голосов бездны. — Я та, чья душа своей болью купила вам еще несколько дней этой жалкой, притворной жизни. Но время вышло. Гончие здесь не для того, чтобы убивать вас прямо сейчас. Пока нет. Они здесь для того, чтобы вы привыкли к запаху своей собственной смерти, который уже пропитал эти стены.