В коридорах академии царил хаос, тщательно прикрытый маской академической дисциплины. Адепты сбивались в стайки, шепчась по углам и бросая пугливые взгляды на окна, за которыми небо становилось все более зловещим. Преподаватели стремительно перемещались между аудиториями, прижимая к груди древние свитки и запечатанные сосуды с редкими реагентами. Слухи о дыхании бездны распространялись как лесной пожар. Кто-то клялся, что видел на границах защитного купола странных существ, похожих на сгустки живой тьмы, которые растворялись в воздухе, едва на них падал прямой магический свет.

Лириэль шла сквозь эту суету, ощущая себя призраком, застрявшим между двумя мирами. Люди обходили ее стороной, словно она была зачумленной. Она вошла в архив, где обычно царили тишина и запах старого пергамента. Но сегодня даже здесь воздух вибрировал от напряжения.

В самом дальнем углу, за столом, заваленным картами звездного неба и древними гримуарами по экзорцизму, сидел Валериус.

Ее сердце предательски пропустило удар, отозвавшись тупой болью в районе метки. Он выглядел изможденным, почти неузнаваемым. Золотой блеск его волос потускнел, под глазами залегли черные тени, а руки, перелистывающие страницы тяжелого фолианта, заметно подрагивали. Он лихорадочно искал что-то, погруженный в свои записи настолько глубоко, что не замечал ничего вокруг. Лириэль остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Между ними все еще высилась та ледяная стена, которую они сами возвели после бала. Разбитое зеркало не склеить, но каждый его осколок продолжал кровоточить в ее памяти.

Валериус почувствовал ее присутствие не сразу. Он замер, когда его рука уже коснулась края страницы. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимых цепей, он поднял голову. В его взгляде, когда он увидел ее, не было той обжигающей ненависти, которую она ожидала увидеть. Там была пустота, перемешанная с мучительным, почти физическим узнаванием и... мольбой, которую он слишком гордился, чтобы облечь в слова.

— Зачем ты пришла сюда? — его голос был сухим и безжизненным, как хруст сухих листьев. — Тебе строго запрещено покидать жилой блок без сопровождения стражи. Ты рискуешь навлечь на себя еще больший гнев совета.

— Ты ведь видишь небо, Валериус, — проигнорировала она его слова, подходя к столу. — Ты ведь не хуже меня знаешь, что это значит. Твои книги не врут. Это не атмосферная аномалия и не стихийный сдвиг пластов магии, как пытаются убедить студентов магистры. Это конец вашей игры в безопасность.

Валериус резко, со свистом захлопнул книгу. Пыль, копившаяся десятилетиями, взметнулась в воздух, танцуя в багровых лучах солнца, пробивающихся сквозь узкое окно архива.

— Магистры говорят о временном разрыве ткани реальности, вызванном чрезмерным использованием темных плетений... возможно, кем-то изнутри, — он смерил ее тяжелым взглядом. — Мы готовим великий ритуал укрепления щита. Академия выстояла тысячи лет, она выстоит и сейчас. Мы справимся, как справлялись наши предки.

— Нет, в этот раз вы не справитесь, — Лириэль ударила ладонью по столу, заставляя чернильницу подпрыгнуть. — Это Валлакс. Принц бездны идет за своим долгом. И он не будет ломать ваши щиты извне, он просто пройдет сквозь них, потому что в этом замке слишком много трещин, которые вы сами и создали своей гордыней, своей ложью и своим страхом. Он идет за мной, Валериус. Но он не оставит камня на камне от всего, что стоит у него на пути.

Валериус встал, возвышаясь над ней всей своей статью. В его ауре на краткий миг вспыхнуло прежнее золотое сияние, но оно было холодным и колючим, как ледяная крошка.

— Ты снова это делаешь, — прошептал он, и в его голосе послышалась глубокая обида. — Снова пытаешься запугать меня, пытаешься манипулировать моими чувствами, чтобы спасти себя от правосудия. Ты думаешь, если ты нарисуешь нам картину конца света с демонами в главных ролях, мы забудем о украденном сапфире? О том, как ты лгала мне в глаза? О том, кто ты есть на самом деле?

Лириэль посмотрела на него с такой бесконечной, вселенской грустью, что Валериус невольно отвел глаза. В этот момент она выглядела старше всех магистров этой академии вместе взятых.

— Мне плевать на сапфир, Валериус. И на инквизицию тоже. Через несколько дней меня не будет в этом мире. Моя душа станет платой за то, что я вообще посмела мечтать о чем-то другом. Но я не хочу, чтобы вместе со мной в это пламя рухнули те, кто... кто этого не заслуживает. Те, кто все еще верит в свет. Предупреди их. Скажи им, чтобы они уходили, пока ворота еще открыты.

— Уходи, Лириэль, — Валериус сел обратно, закрыв лицо руками. — Просто уходи. Я не могу больше тебя слушать. Мой мир и так рушится с каждой минутой, мне не нужно, чтобы ты подталкивала его к краю бездны своими пророчествами.

Она поняла, что слова здесь бессильны. Он заперся в своей боли и своей правоте, как в неприступной крепости, совершенно не осознавая, что враг уже не просто у ворот, враг уже дышит ему в затылок.

Лириэль вышла из архива, не оглядываясь. Ее путь лежал через опустевшие сады к заброшенной часовне на самой окраине, к месту, которое когда-то было освящено, но теперь было забыто всеми. Здесь магия света была самой слабой, а эхо бездны самым четким. Там, в тишине, нарушаемой только свистом ветра, она опустилась на колени перед разбитым алтарем.

Она чувствовала, как тьма внутри нее начинает петь. Это была не пугающая песня, а торжествующий марш. Валлакс был близко. Его присутствие ощущалось как ледяной сквозняк, пробирающий до самого костного мозга. Срок контракта подходил к концу, и небо кровоточило, потому что сама реальность не могла выдержать веса его приближающейся тени.

— Десять дней, — прошептала Лириэль в пыльную пустоту часовни, закрывая глаза. — Десять дней, чтобы решить, кем я встречу его. Сломанным человеком или монстром, который достоин сидеть по правую руку от трона бездны.

В этот момент за окном часовни раздался первый, протяжный вой. Это не был вой зверя, волка или собаки. Это был звук рвущегося под напряжением металла, смешанный с человеческим плачем и торжествующим рыком.

Черные гончие, ищейки Валлакса, начали свое незримое движение. Первая декада последних дней подходила к концу, и маски, которые так бережно носили адепты, начали трещать и осыпаться под давлением истинного, нефильтрованного ужаса. Лириэль знала, что это только начало. Завтра знамения бездны станут реальностью, от которой не спрятаться за стенами библиотек или сиянием помолвочных колец.

Она осталась сидеть в нарастающей темноте, а ее метка на груди сияла багровым, пульсирующим светом, освещая заброшенный алтарь. Лириэль больше не боялась Валлакса, она знала его слишком хорошо. Она боялась того, что произойдет с ее остатками человечности, когда она увидит, как рушится единственный мир, который она пусть и тайно, но когда-то хотела назвать своим домом.

Небо над академией стало темно-бордовым, и первые капли густого, липкого кровавого дождя ударили в витражи часовни. Обратный отсчет был запущен, и остановить его не мог уже ни бог, ни демон.

Кровавый дождь, начавшийся накануне как редкая и пугающая аномалия, к утру не только не прекратился, но и приобрел пугающую плотность. Теперь это была не просто влага, а вязкая, ржавая изморось, которая тяжелым саваном легла на белоснежные шпили академии. Она оставляла после себя несмываемые, темные потеки, похожие на следы гниющих ран на теле великана.

Магический купол, который веками считался неприступным бастионом света, теперь гудел на низкой, болезненной ноте, вибрируя от напряжения. Его поверхность, обычно кристально чистая, покрылась радужными, маслянистыми разводами, напоминающими бензиновую пленку. Энергия света вступала в яростную химическую реакцию с чем-то инородным, едким и бесконечно древним, просачивающимся сквозь саму ткань пространства.

Для Лириэль это утро началось не с пробуждения, а с рывка из кошмара в еще более страшную реальность. Она почувствовала ледяные когти, сжимающие ее сердце, еще до того, как открыла глаза. Метка контракта на груди пульсировала багровым светом в такт чьему-то тяжелому, властному дыханию, доносившемуся словно из-под самой земли. Бездна больше не была где-то там, в легендах или за горизонтом пустошей. Она была здесь, прямо за порогом ее камеры, вдыхая густой запах человеческого страха, который в академии стал плотнее утреннего тумана.