— Ты права, — сказал он, и его голос звучал надтреснуто, словно он заставлял себя верить собственным словам через силу. — Лириэль сделала свой выбор. Она выбрала молчание и ложь. Теперь я сделаю свой. Я буду на балу. С тобой.

Вивиан едва сдержала победный крик. Она видела, как в его глазах окончательно гаснет тот особенный, трепетный свет, который предназначался для другой. Она знала, что семена сомнения, обильно политые ее ядовитыми речами, дадут ядовитые всходы очень скоро.

В ту же самую секунду в своей высокой башне Лириэль проснулась от резкого, ледяного холода, пронзившего ее сердце. Она не слышала разговора в саду, не видела триумфа Вивиан, но ее душа, связанная с душой Валериуса, почувствовала, как последняя тонкая нить, связывавшая их, натянулась и с жалобным звоном лопнула.

Метка контракта на ее груди, которая еще недавно жглась огнем, теперь стала мертвой, серой печатью. Это было страшнее любой боли. Это означало, что бороться больше не за что. Тот, ради кого она была готова терпеть любые унижения, отказался от нее в своих мыслях.

Лириэль подошла к запечатанной двери и прижалась к ней лбом, чувствуя холод магической преграды.

— Ты поверил ей, — прошептала она в пустоту своей темной камеры. — Ты поверил словам, которые громче, вместо того, чтобы услышать тишину, которая правдивее. Значит, такова цена твоего света.

Она знала, что скоро будет бал. Знала, что это будет ее последнее появление перед судом и изгнанием. И она знала, что Валериус будет там не один. Внутри нее, на месте разбитой надежды, начала кристаллизоваться холодная, расчетливая ярость.

Ядовитые речи Вивиан сделали свое дело. Качели судьбы Лириэль достигли своей нижней точки. Романтика и вера в спасение остались в обсерватории, а здесь, в башне, рождалась тень, которой больше не нужно было притворяться.

Лириэль опустилась на пол и начала медленно плести из остатков своей подавленной энергии невидимую вуаль. Если академия хочет видеть в ней чудовище и воровку, она даст им то, что они просят. Но она сделает это так, что этот бал они запомнят на столетия.

Зал вечного сияния в вечер бала стихий представлял собой величественное и одновременно пугающее зрелище. Это было сердце академии, цитадель света, где каждый камень был пропитан вековой магией. Огромный купол из прозрачного кварца открывал вид на бездонное ночное небо, но звезды казались бледными по сравнению с тем, что творилось внутри. Высокие своды были затянуты магическим туманом, в котором, словно диковинные рыбы в аквариуме, плавали тысячи живых огней, световых сфер, созданных лучшими адептами. Они мерцали, меняя оттенки от нежно-лазурного до глубокого индиго, подчиняясь ритму музыки.

Стены, выложенные белым мрамором с прожилками чистого золота, отражали ослепительный блеск драгоценностей и тяжелый шелк мантий. Музыка неземная, исполняемая на инструментах, струны которых были сотканы из застывшего лунного света заполняла пространство, создавая иллюзию того, что сам воздух превратился в вибрирующую субстанцию.

Для Лириэль этот вечер должен был стать финальным аккордом ее унижения. Совет академии, подстрекаемый Вивиан и ее отцом, принял милостивое и глубоко садистское решение. Позволить обвиняемой в воровстве присутствовать на празднике в качестве живого назидания. Ее привели сюда под конвоем, как редкое, опасное животное, чтобы она увидела крах своего мира прежде, чем ее память будет стерта, а тело изгнано в безжизненные пустоши.

Она стояла в густой тени массивной коринфской колонны, в самом дальнем, темном углу зала, куда почти не долетал свет магических сфер. На ней было серое платье, грубая ткань, теперь казавшаяся особенно поношенной и неуместной среди этого ослепительного моря парчи, бархата и драконьей чешуи. На ее тонких запястьях тускло и холодно мерцали кандалы молчания, артефакты из черного железа, которые блокировали не только голос, но и саму возможность магического всплеска. Любая попытка заговорить отзывалась резкой болью в горле, словно в него заливали расплавленное железо.

Но самое страшное было не в кандалах и не в презрительных взглядах адептов. Самое страшное стояло в центре зала, под перекрестным огнем сотен восхищенных глаз. Валериус. Он выглядел настолько безупречно, что на него было больно смотреть. Одетый в парадный мундир из белоснежной замши с золотым шитьем в виде крыльев феникса, он казался воплощением самого солнца, спустившегося на землю. Его аура, обычно мягкая и приглашающая, сегодня была усилена торжественностью момента и, возможно, магическими эликсирами. Она пульсировала ослепительным золотом, заполняя собой пространство и заставляя окружающих склонять головы в невольном почтении.

Но рядом с ним, сияя не менее яростно, стояла Вивиан. Она была триумфатором этого вечера. На ней было платье, созданное из жидкого магического пламени, сложнейшее плетение стихии огня, которое жило своей жизнью, облизывая ее стройную фигуру алыми, оранжевыми и багряными языками. При каждом ее движении по залу разлетались крошечные искры, которые тут же гасли, оставляя в воздухе запах дорогого ладана. Она держала Валериуса под руку, ее пальцы с длинными, идеально накрашенными ногтями собственнически сжимали его локоть. Ее голова почти покоилась на его плече, а на губах играла улыбка победительницы, которая наконец-то получила свой законный трофей.

Лириэль чувствовала, как внутри нее что-то медленно, со скрипом умирает. Это не была острая, взрывная боль, к которой она привыкла при ожогах контракта. Это был холодный, ползучий паралич души. Она видела, как Валериус наклоняется к Вивиан, чтобы что-то прошептать ей на ухо, как он вежливо и тепло улыбается ее едким шуткам. В его взгляде, который раньше искал в Лириэль тайну и глубину, теперь царила выжженная пустота, заполненная лишь долгом и внешним блеском.

— Посмотрите на них, какая идеальная пара, — донесся до Лириэль ядовитый шепот из толпы. Группа адептов в масках, не замечая серую тень за колонной, с упоением обсуждала главную сенсацию вечера. — Наконец-то наш принц прозрел. Вивиан настоящая королева, плоть от плоти. Огонь и свет, это союз, предсказанный звездами.

— А эта нищенка? Говорят, она все еще здесь? — ответила другая девушка, прикрывая рот веером из перьев жар-птицы. — Видела ее у входа. Жалкое зрелище. Говорят, она использовала черную соль, чтобы помутить разум Валериуса. Инквизиция нашла в ее вещах не только сапфир, но и записи на запрещенных наречиях. Хорошо, что Валериус вовремя сбросил это наваждение.

Лириэль сжала пальцы так сильно, что ногти до крови впились в ладони. Она не могла ответить. Не могла закричать, что записи, это ее дневник на языке пустошей, а черная соль, просто лекарство от головной боли. Она была обязана молчать и наблюдать, как ее имя затаптывают в грязь под музыку вальса.

Внезапно мелодия сменилась. Оркестр заиграл Танец Стихийного Единения, медленный, глубокий ритм, который по традиции могли танцевать только те, чьи судьбы были официально признаны советом как связанные. Это был момент признания союза перед лицом богов и людей. Валериус, не колеблясь ни секунды, вывел Вивиан в центр круга.

Толпа расступилась, образуя живой коридор. Лириэль затаила дыхание, чувствуя, как воздух в легких превращается в стекло. Она помнила, как Валериус касался ее руки в библиотеке, осторожно, словно боясь повредить крыло бабочки. Она помнила тепло его ладони в обсерватории. Теперь она видела, как он ведет Вивиан, уверенно, властно, с той грацией хищника, который знает свою силу.

Каждый их шаг, каждое вращение было методичным ударом по ее сердцу. Вивиан сияла, ее огненный шлейф рисовал в воздухе сложные узоры, переплетаясь с золотым сиянием Валериуса. Она постоянно искала Лириэль взглядом в толпе, и когда их глаза наконец встретились сквозь полумрак зала, Вивиан не отвела взор. Она смотрела прямо на Лириэль, и в ее глазах не было жалости, только холодная, раскаленная ненависть и торжество. Одними губами, едва заметно, она произнесла: «Смотри, как он забывает тебя».