Валериус сделал импульсивный шаг вперед, пытаясь сократить дистанцию, его рука непроизвольно потянулась к ее плечу, но Лириэль резко, почти грубо выставила перед собой ладонь. Между ними мгновенно возникла тонкая, полупрозрачная стена из плотного, искрящегося инея. Холод, исходивший от нее, был настолько резким, что Валериус невольно отшатнулся.

— Не смей больше никогда ко мне прикасаться, — отчеканила она, и каждое ее слово падало в тишину как свинцовая дробь. — То тепло, которое ты сейчас чувствуешь в своей груди, та невероятная легкость и всемогущество, это всего лишь тепло моей души. Наслаждайся им эти последние минуты, Валериус. Впитывай его каждой порой своего тела. Потому что я приняла свое окончательное решение.

— Лириэль, о чем ты вообще говоришь? — его глаза расширились от внезапного, парализующего страха. Он уже привык к этой силе. За те несколько часов, что он владел ею, он перестал ощущать себя обычным человеком. Он чувствовал себя богом, и сама мысль о возвращении в серое, посредственное существование была для него подобна смерти. — Ты не можешь просто так... Магистры не позволят тебе уйти! Академии нужен этот ресурс!

— Я забираю свое, Валериус, — ответила она с пугающим спокойствием. — Мир людей останется прежним. Академия не рухнет. Магистры будут и дальше колдовать свои мелкие, невзрачные заклинания, тешить свое эго и писать бесконечные трактаты. Жизнь за этими стенами потечет своим чередом. Но вы двое... ты и Вивиан... вы получите ровно то, что заслужили своей жадностью. Вы снова станете теми, кем всегда были на самом деле. Пустыми, бездарными оболочками в мире, где у каждого второго есть хоть капля таланта. Вы узнаете, что такое истинная пустота.

Лириэль снова закрыла глаза, полностью отгородившись от его присутствия, и начала негромко, нараспев произносить древние, скрипучие слова отречения на языке, который существовал задолго до появления первого человека. Она больше не чувствовала жгучего гнева. Гнев, это страсть, это энергия, это связь, а она стремилась к состоянию абсолютного ноля.

С каждым новым словом она физически ощущала, как золотые, светящиеся нити, связывающие ее суть с телом Валериуса, начинают натягиваться до предела, издавая тонкий, едва слышимый звон. Это было мучительно больно. Каждое светлое воспоминание, их первая неловкая встреча у священного источника, первый танец в саду под звездами, его жаркие клятвы защищать ее до последнего вздоха, теперь вырывалось из ее памяти вместе с кусками живой плоти.

Она видела внутренним взором, как Валериус начал стремительно бледнеть. Его лицо исказилось от боли, кожа стала серой, а дыхание тяжелым и свистящим. Его сила, вернее, ее сила в его груди начала лихорадочно пульсировать, стремясь вырваться из чуждого ей тела и вернуться к своей истинной хозяйке. Он схватился руками за грудь, медленно оседая на колени, его пальцы впивались в ткань формы, словно он пытался удержать уходящую жизнь.

— Лириэль... нет... прекрати это... прошу тебя... я же люблю тебя! — его крик был полон отчаяния, но это было отчаяние того, у кого отбирают последнюю надежду. — Ты любишь не меня, Валериус. Ты любишь то чувство превосходства, ту божественную мощь, которую я тебе по глупости подарила, — бесстрастно отозвалась она, не прерывая ритуала ни на секунду. — А теперь пришло время платить по счетам. Контракт закрыт.

Воздух в аудитории стал настолько плотным и тяжелым, что в нем, казалось, можно было захлебнуться. Лириэль чувствовала, как ее решение окончательно каменеет внутри нее, превращая ее сознание в монолитный лед. Она больше не хотела плакать, не хотела обвинять или искать оправданий. Она методично, с хирургической точностью, слой за слоем срезала свою последнюю привязанность к этому материальному миру.

Она бросила мимолетный взгляд в окно. Там, внизу, обычные студенты смеялись, шли на занятия, планировали свидания. Они были ни в чем не виноваты. Они не были предателями по своей сути, они просто жили. Она не собиралась трогать их мир. Но те двое, что решили поиграть ее душой как разменной монетой, должны были испить свою чашу до самого дна.

Процесс подготовки к финальному изъятию был долгим и изнурительным. Лириэль детально прописывала в своем разуме каждую черту своей будущей абсолютной пустоты. Она визуализировала себя как одинокий, обледеневший горный пик, до вершины которого никогда не долетают птицы и где никогда не всходит солнце. Она выстраивала в своем сознании титанические стены, которые не сможет пробить ни одна человеческая мольба, ни одна слеза. Она стирала саму способность откликаться на чужую боль.

Когда Валериус окончательно ослабел, не в силах даже поднять голову от пола, когда его дыхание стало прерывистым и слабым, Лириэль закончила первую стадию. Она стояла в самом центре своего мелового круга, и ее некогда серебристые волосы теперь стали абсолютно белыми, как свежевыпавший снег, а кожа приобрела неестественную бледность лунного камня. В ее груди больше не было тепла, там воцарилась великая, спокойная тишина. Она еще не стала полностью бесчувственной сущностью, но точка невозврата была пройдена.

— Это только самое начало твоего пути, Валериус, — произнесла она, глядя сверху вниз на его содрогающееся в конвульсиях тело. — Совсем скоро ты на собственной шкуре узнаешь, каково это, быть истинной пустышкой в мире, где у каждого встречного есть хотя бы крупица магического таланта. Ты узнаешь вкус моей прежней жизни, день за днем, год за годом. Ты будешь видеть магию повсюду, но никогда не сможешь к ней прикоснуться. И это знание, это вечное напоминание о том, что ты потерял из-за собственной трусости, будет твоим единственным и окончательным наследством.

Лириэль медленно отвернулась от него к окну, глядя на заходящее солнце. Впереди ее ждал следующий, еще более страшный момент, когда она окончательно вырвет из своей груди все, что делало ее человеком. И теперь она была к этому полностью, холодно готова.

В аудитории воцарилась тишина, которую нельзя было назвать спокойной. Это была тишина вакуума, место, из которого выкачали не только воздух, но и саму возможность жизни. Лириэль стояла неподвижно, глядя на свои бледные руки. Она чувствовала, как внутри нее, словно огромные тектонические плиты, сдвигаются пласты сознания. Первая фаза ритуала была завершена. Решение было принято, и нити судьбы, связывавшие ее с Валериусом, натянулись до предела. Теперь предстояло самое страшное, окончательное отречение.

Это не был просто отказ от магии или уход из академии. Лириэль знала, что как только она произнесет финальные формулы, она перестанет существовать как личность, способная на сострадание, гнев или привязанность. Она станет тем, кем была создана изначально, совершенным инструментом высшего порядка, холодным стражем, чья душа не знает земных вибраций.

— Пора, — прошептала она, и ее шепот заставил стекла в аудитории покрыться тончайшим слоем ледяных узоров, напоминающих застывшие крики.

Она начала медленно обходить магический круг, начертанный на полу. С каждым шагом она визуализировала определенный фрагмент своей памяти, который нужно было отсечь. Вот ее первый день в академии. Она стоит у ворот, маленькая, испуганная, сжимающая в руках жалкие пожитки. Она чувствовала ту надежду, то жгучее желание доказать всем, что она чего-то стоит. Лириэль подняла руку и резким жестом, словно невидимым скальпелем, перерезала эту нить. Воспоминание побледнело, стало плоским и серым, лишившись всякой эмоциональной окраски.

Валериус, все еще лежащий на коленях у края круга, издал глухой стон. Его тело начало светиться тусклым, болезненным золотом. Сила внутри него чувствовала, что ее призывают, и она буквально рвала его плоть изнутри, стремясь к своей хозяйке.

— Лириэль... не делай этого... я умру без тебя... - прохрипел он, протягивая к ней дрожащую ладонь.

Она остановилась и посмотрела на него. В этот момент в ее груди еще теплилась крохотная искорка боли, остаток того, что люди называют милосердием. Она видела его бледное лицо, его искусанные губы, его глаза, полные искреннего, животного ужаса. И на мгновение ей захотелось броситься к нему, обнять, сказать, что все это лишь душный сон. Но в памяти тут же всплыл момент из зала. Валериус, стоящий рядом с магистрами, его взгляд, в котором читалось не беспокойство за нее, а лихорадочный расчет и предвкушение новой силы.