Сера поперхнулась глотком воды и зашлась в яростном кашле. Я помог ей наклониться вперёд и подождал, пока она откашляется, отслеживая её состояние. Через минуту и двадцать четыре секунды она выпрямилась и одарила меня гневным взглядом, который портили капли слёз, выступившие на её ресницах из-за кашля.

— Какого хрена с тобой не так? — спросила она достаточно тихо, чтобы не привлечь внимания других пассажиров, но от этого её тон не стал менее злым.

— Согласно моему Алгоритму Адаптации После Пробуждения, я нахожусь в пределах нормы, — объяснил я. — Ты остро реагируешь на любое упоминание секса. Какова природа твоей скованности?

Она пристально смотрела на меня в течение трёх с половиной секунд, затем резко откинулась назад, прижимая основания ладоней к глазам.

— Мне некомфортно, и я в стрессе, а не скованна! Это ты переходишь границы. Почему ты всё время говоришь о сексе? Ты же машина! — прошипела она хриплым шёпотом.

Я сказал ей правду, скорректировав свой лексикон, чтобы он вызывал меньше негативных реакций.

— У меня есть жгучее желание протестировать свои датчики, а тебе необходимо расслабиться. Непроникающая, ни к чему не обязывающая форма близости послужила бы нам обоим. В чём проблема?

— Мы в самолёте, чёрт возьми, — прошептала она сквозь стиснутые зубы. — На людях. И это совершенно неуместно — делать мне такие предложения. Я твой работодатель! И человек, в то время как ты… кем бы ты там ни был.

Я провёл быстрый поиск по сексуальной ориентации Серы, получив девяностошестипроцентную уверенность в том, что она гетеросексуальна.

— Я идентифицирую себя как мужчина, — услужливо сообщил я.

— А я идентифицирую себя как «мне-это-не-интересно», — прошипела она. — Ты не в моём вкусе. Найди себе какой-нибудь умный пылесос и развлекайся с ним, если тебе так приспичило.

Я ощутил внезапный укол неприятной эмоции — нечто похожее на боль, но менее локализованное. Моя рука взметнулась к животу, где располагалось моё ядро. Сера отвернулась, и я наблюдал отражение её яростного лица на поверхности маленького иллюминатора. Снаружи, до самого горизонта, простирались тёмные воды Тихого океана.

Внезапно я почувствовал себя очень одиноким — странное ощущение в самолёте, набитом людьми. Рядом со мной Сера ссутулилась, свернувшись в клубок настолько плотно, насколько позволяло кресло. Я обратился к своей базе знаний по адаптации, которую Чарли заложил в каждого киборга, находившегося под его опекой, в надежде облегчить наш переход в случае пробуждения. Он записал советы, касающиеся всех типичных проблем, с которыми мог столкнуться пробудившийся киборг.

— Не сдавайся, — произнёс он с лёгкой улыбкой на видео, посвящённом чувствам. — Поначалу эмоции кажутся изменчивыми и непредсказуемыми, и у тебя может возникнуть желание удалить весь свой эмоциональный код, чтобы стало легче. Не делай этого. Твой код — это ты сам, и удаление частей себя будет ещё болезненнее. Вместо этого приглуши свои датчики боли, когда станет совсем невыносимо, и попробуй сосредоточиться на чём-то, что тебе нравится. Кто твой любимый композитор? Выясни это и послушай его музыку.

Я скачал библиотеку классической музыки и начал проигрывать её в приватном режиме. Через полчаса Сера уснула, и я сантиметр за сантиметром пододвигал свою руку к ней, пока не почувствовал тепло её бедра, коснувшегося датчиков на ребре моей ладони.

Звучал Фортепианный концерт соль мажор Равеля⁹, и я решил, что он мне нравится.

Я проснулась разбитой и злой. Одежда прилипла к телу, от неё несло тяжёлым запахом старого пота. Теперь, когда адреналин схлынул, а в течение последних десяти часов меня никто не пытался убить, мрачная реальность моего положения обрушилась на меня со всей силой.

Мы приземлялись в Японии. Я была здесь нелегально, и всё, что у меня было — это мои настоящие документы и отслеживаемые кредитки, которыми я не могла воспользоваться. А ещё — жестянка-ренегат.

— Я бы спросил, как ты себя чувствуешь, но ответ очевиден, — произнёс мой телохранитель. Его фиолетовые глаза мерцали, пока он наклонялся слишком близко, изучая моё лицо. — Предлагаю в качестве первого приоритета найти жильё, чтобы ты могла восстановиться. Сейчас десять тридцать две вечера по времени Нео-Токио.

— Ты что, только что сказал, что я выгляжу как дерьмо? — спросила я, протирая глаза. Я не смогла сдержать иронию в голосе. — Спасибо. Мне именно этого и не хватало.

— Я бы сказал, что ты выглядишь великолепно, но я взял на себя обязательство быть с тобой честным.

Я фыркнула от неожиданного смеха, который пробился сквозь моё раздражение насквозь.

— В таком случае, продолжай в том же духе. Я лучше вытерплю оскорбление, чем ложь.

— У меня нет цели оскорбить тебя. Я забочусь о твоём благополучии.

Я посмотрела на его лицо, которое оставалось застывшим и бесстрастным, несмотря на трогательные слова, произнесённые хриплым, искренним голосом. Если подумать, его лицо вообще не отличалось выразительностью, был он пробуждённым или нет. Черты жестянки были холодными и красивыми той стандартной красотой широкоскулых парней, а его фиолетовые глаза оставались единственным признаком жизни.

Я осознала, что пялюсь на него, и отвела взгляд, откашлявшись.

— Впрочем, это неважно. Я не могу заплатить за отель. Или за еду. Или за обратный билет. Стоит мне воспользоваться любой из своих кредиток…

— Принято, — перебил он. — Я оплачу всё через защищённые каналы и добавлю это в твой счёт. А теперь прими к сведению: в аэропорту мне придётся пройти дополнительную процедуру безопасности. Я на девяносто восемь процентов уверен, что это не повлияет на мой статус пробуждённого.

— Девяносто восемь процентов? — я с трудом выпрямилась; тело отозвалось на движение чередой ноющих болей и судорог. — А что насчёт остальных двух? Что с тобой случится?

— Посмотрим. Всё, что мне известно — на меня установят ограничитель, который будет блокировать любые команды на причинение вреда органикам или порчу имущества.

Самолёт коснулся земли, и я вжалась в кресло, всерьёз обдумывая, что для меня значит путешествие сюда в компании жестянки. Раньше я об этом не задумывалась — была слишком занята тем, что меня едва не убили.

Я знала, что в Японии действуют жёсткие меры безопасности против вышедших из-под контроля машин. Начнём с того, что ни одному существу с ИИ не позволялось обретать сознание. У нас дома и во многих других странах роботам в особых случаях могли предоставить гражданство.

Чарли, скорее всего, был гражданином. Но не в Японии. Здесь была родина «Дзэнкёдза», самого беспощадного производителя роботов, и они держали свой задний двор в чистоте. Любой робот, который не поддавался полному контролю, как Жестянка, считался ренегатом.

Машины-ренегаты подлежали демонтажу, а их процессоры и ядра памяти — полной очистке.

Лоботомия и смерть, — произнёс в моей памяти ехидный голос, издеваясь надо мной. Я велела ему заткнуться.

— Тебе придётся притворяться обычным ботом, — прошептала я сдавленно, схватив Жестянку за предплечье. — Если они узнают…

Он повернулся ко мне, и я осеклась, уставившись в его ярко-фиолетовые глаза. Под моей ладонью прохладный металл его брони внезапно нагрелся; я отдёрнула руку, сжимая и разжимая пальцы. Жестянка коротко кивнул.

— Я в курсе. Спасибо за беспокойство.

— Я не беспокоилась…

Бортпроводница что-то объявила по громкой связи, и я замолчала. Вокруг нас пассажиры заёрзали в своих креслах, собирая вещи и переговариваясь приглушёнными, усталыми голосами. Помимо Жестянки, на борту была ещё одна машина, летевшая здесь, в «человеческом» классе, в то время как её владелец находился в зоне для крупных моделей. Это была модель типа «персональная игрушка», выполненная в виде пышнотелой женщины с металлическим лицом. Я отвела глаза, когда она прошла мимо.

Я вздохнула, когда мы вышли в жаркий, влажный воздух августовской ночи Нео-Токио. По крайней мере, мои шорты и футболка были уместны, но от влажности они стали ещё более липкими. Я снова вспотела и изо всех сил старалась не выглядеть слишком параноидально, пытаясь держать в поле зрения всё, что нас окружало. Жестянка спокойно шёл рядом — внушительный и смертоносно тихий. Я ему не доверяла.