С невольной улыбкой я взяла одно из них — из рассыпчатого слоёного теста в форме кувшинок — и отложила на блюдце, приготовленное для моей чашки чая.

Тикали часы на стене, мерно гудела плита, за окном шумели деревья. В доме было тихо и спокойно, словно мы уже успели всё обсудить и теперь просто наслаждались долгожданным временем покоя.

— Как мне тебя называть? — вдруг спросил Луи, промокнув губы белоснежной салфеткой. — Когда мы одни. Эйра права, называть тебя Лейлой как-то странно.

Я задумалась.

— Элли. Я привыкла на него отзываться. А если кто-то услышит, сойдёт за своеобразное сокращение от «Лейлы».

— Элли, — повторил он, словно пробуя на вкус. Кивнул. — Хорошо.

Чайник закипел, и я разлила чай по кружкам. Горячий, с привкусом местных трав — терпкий и чуть сладковатый. Луи обхватил свою кружку ладонями, откинулся на спинку стула, и я впервые увидела, как напряжение медленно уходит из его плеч.

— Кстати, — сказал он, отпив глоток. — Пока меня не было, пришли новости. Лейлу переводят. Что-то там с её исследованием, им вроде как заинтересовались в медицинской академии. Место на курсе освобождается.

— И я его займу?

— Как Лейла Варгас. Сменила имя в замужестве, обычная процедура. Перевод с понижением курса — ничего необычного. Всё пройдёт гладко, я договорился.

Я моргнула, пытаясь осмыслить, сколько он успел за один день. Перелёт в Миррагейл, заявление в Совет, переговоры по переводу, и ещё забрал ужин по дороге.

— Когда оформим?

— Завтра. Ты выступаешь с докладом как Элира Эллиот, потом заходим в канцелярию. Элира Эллиот уезжает в Даркхолл. Лейла Варгас начинает учёбу.

Ещё одна личина уходит. Ещё одно имя становится пеплом. Я сделала глоток чая и прикрыла глаза, стараясь не думать о том, сколько раз мне ещё придётся хоронить саму себя.

Луи поднялся и начал собирать со стойки пустые обёртки. Я встала, положила ладонь на его руку и мягко остановила.

— Оставь. Я уберу.

— Не обязательно.

— Я хочу, — сказала я тише. — Ты сегодня сделал для меня столько, что мне даже неловко. Позволь хотя бы убрать кухню.

Он коротко посмотрел на меня и положил всё обратно.

— Тогда я в душ.

Дверь ванной закрылась, зашумела вода. Я собрала обёртки, протёрла стойку тряпкой, которую нашла на крючке у раковины, вымыла кружки, горшочки и коробочки от ужина. Судя по гравировкам, их нужно было вернуть в ресторан, и я не хотела, чтобы хозяевам заведения пришлось мыть за нас посуду.

Когда Луи вышел, я заняла душевую. Горячая вода смывала усталость, и я стояла под её струями дольше, чем следовало, позволив пару окутать маленькую комнату. Потом вытерлась, заплела две косы, надела тонкую сорочку с кружевной вставкой на груди — из тех вещей, что были куплены для Лейлы — и затянула тонкий поясок на талии.

Спальня была погружена в полумрак. Луи лежал на своей стороне, отвернувшись к стене, и обнимал подушку. Его дыхание было глубоким и медленным — должно быть, перелёт забрал у него последние силы.

Я тихо подошла и остановилась у кровати. В тусклом свете, что пробивался сквозь неплотно задёрнутую штору, был виден его обнажённый торс и тот самый шрам — длинный, неровный, идущий по спине от плеча к талии, пересекая рёбра. Не ровный и хирургический, а какой-то рваный. Старая история — сказал он.

У нас обоих были «старые истории». Свои шрамы, свои тайны, свои чужие имена. И после всего, что я от него скрывала, я не имела права требовать, чтобы он открыл мне свои.

Я легла, отвернувшись к окну, и натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза, но сон не шёл. Несмотря на горячий душ перед сном, к ночной прохладе прибавился странный озноб. Без внутреннего драконьего жара тело мёрзло так, будто я решила искупаться в замёрзшем пруду Ледяного леса.

Я сжалась под одеялом, стиснув зубы, чтобы не стучать ими, и свернулась клубочком в попытках согреться. Но сколько я ни лежала, завернувшись чуть не с головой, согреться не получалось.

А потом Луи пошевелился.

Он перевернулся на другой бок, и его тяжёлая, горячая рука легла поверх одеяла мне на талию. Придвинувшись ближе, Луи накрыл меня своим одеялом, и я почувствовала его ровное, тёплое дыхание на своей шее. Жар его тела проникал через тонкую ткань сорочки там, где она не прикрывала кожу, и озноб постепенно начал отступать.

Он спал. Я слышала это по дыханию, чувствовала по тому, как расслаблена была его рука и как медленно билось его сердце.

— Элли, — едва слышно пробормотал он, уткнувшись носом в мои волосы.

Моё сердце пропустило удар, а потом снова тихо и часто забилось.

Украдкой выдохнув, я закрыла глаза и расслабилась.

И впервые за долгое время уснула, чувствуя себя в безопасности.

Я проснулась от пения птиц за окном. Это было неожиданно: поздней осенью птичьих голосов обычно не слышно, но в тот момент они заливались так, словно пришла весна.

Чуть пошевелившись, я почувствовала, что рука Луи всё ещё лежит на моей талии, а его грудь едва ощутимо касалась моей спины. Хотелось исчезнуть, провалиться, сбежать от этой смущающей ситуации до того, как он проснётся и прокомментирует то, что произошло. Но я не шевелилась. Боялась ненароком разбудить его — и что он неправильно поймёт то, что произошло.

Наверное, нам действительно стоило спать в отдельных кроватях. Хорошо ещё, что он не прижимался ко мне бёдрами…

Несколько минут я лежала в нерешительности и боялась даже сделать вдох. Тело мгновенно напряглось, положение стало некомфортным, так что мне едва ли было понятно, как удалось проспать в этом положении всю ночь.

Может, это я пошевелилась в попытке расслабиться, а может, его разбудили птицы за окном, но Луи вздрогнул, потом сделал вдох и чуть отстранился от меня.

Но ничего не говорил.

Он медленно поднял руку, откатился в сторону, замер. Несколько мгновений в спальне царила тишина, а я старалась даже не дышать, чтобы он не понял, что я не сплю. Потом кровать чуть спружинила, скрипнула — и Луи ушёл, ступая почти бесшумно.

Когда через несколько мгновений тихо щёлкнул дверной замок, а за стеной послышался шум льющейся воды, я выдохнула, перевернулась на спину и потянулась.

Самочувствие было на удивление годным. Меня больше не знобило, слух и чутьё усилились — я даже ощутила особый, терпкий мужской аромат, который исходил от Луи и который станет почти неощутимым после того, как он выйдет из душа.

Я поднялась на ноги и сделала несколько движений, чтобы размять и включить тело. Потом распахнула шторы, открывая вид на нашу террасу. Утреннее, ещё низкое солнце проникало сквозь листву бледными лучами, и я, чуть прищурившись, с удовольствием подставила ему своё лицо.

Когда Луи вышел из душа, дверь в который вела прямо из нашей спальни, я уже накинула лёгкий, струящийся до самого пола, шёлковый халат.

— Доброе утро, — сказал он.

Я обернулась. На нём были только хлопковые свободные штаны и полотенце, которое висело на плечах. На коже, которая туго обтягивала мышцы, ещё виднелись капельки воды.

— Доброе, — ответила я, стараясь смотреть ему в глаза, а не на торс, который казался выточенным из белого мрамора.

Луи прошёл к шкафу и принялся одеваться, будто ему было больше нечего сказать, кроме «доброго утра». Пользуясь моментом, когда он отвернулся, я невольно засмотрелась на его шрам, который теперь, в свете дня, стал намного более заметным. Что могло случиться с драконом, у которого отличная регенерация, чтобы оставить такой след? Эта мысль не давала мне покоя.

Я отвела взгляд и тоже пошла в душ — не столько потому, что и без того собиралась, сколько для того, чтобы не смотреть на то, как он переодевается.

Ведь воспоминания о его прикосновениях были ещё слишком живыми.

Спустя некоторое время я вышла в гостиную, где Луи, надевший белую рубашку и узкий голубой жилет, уже занимался утренним кофе. Горький аромат распространялся на весь дом — и я почувствовала его ещё в душе. Он поставил передо мной крошечную чашечку с почти чёрным напитком, потом достал из кармана тоненький фиал, из которого добавил в кофе несколько капель.