— Отец, я…

— Расскажи мне подробнее про встречу с оборотнями. Кажется, я уже слышал эту фамилию. Саблезубы, Саблезубы…

Он снова зашуршал бумагами, а я рассказала ему о том, что произошло незадолго до встречи с Луи. И о том, как он меня спас, а после — предложил сделку.

— Значит, они искали именно тебя, — сказал отец, когда я закончила. — Это не случайная встреча. Они знали, что ты в Пантарэе.

— Или знали, что я в Виригии, и ждали, когда я окажусь в крупном городе. В Даркхолле меня было не достать.

— Логично, — он помолчал. — Дантэ Ромэро. Нашёл. Член объединённых семей оборотней, влиятельной, но сомнительной группировки Пантарэи. Но это не наши. «Падрэ» — слово из их иерархии. Глава семьи.

— Значит, оборотни действуют от себя?

— Или кто-то из наших нанял их как посредников, чтобы не тратить силы собственных агентов в чужом мире. Кейли, — его голос стал жёстче. — Визитку ты сохранила?

— Да.

— Не выбрасывай, но без нужды к нему не ходи. Думаю, с ними можно договориться, если найти что-то достаточно ценное, чтобы контракт с императорским домом Ши стал им безразличен.

— Поняла, — кивнула я, хоть он и не мог меня увидеть. И спросила: — Как Талия?

— Талия… — протянул отец, но его голос уже стал затихать и подёргиваться. — Ей пришлось…

Послышалось бульканье, и контакт между нами оборвался. Я вздохнула, после чего сняла блинкер из-за уха и положила его на стол. Несколькими короткими, поглаживающими движениями убрала остаточный магический след. Ему нужно около сорока дней, чтобы плетения снова наполнились силой: узор был слишком сложным, чтобы никто не смог отследить блинкер.

Теперь только отец знал, где я нахожусь. По крайней мере, у него было достаточно информации для этого.

Отец и… Саблезубы. Возможно.

Я прошлась по спальне, бесцельно касаясь вещей. Раскрыла сумку. Переложила свои бумаги на стол, рядом с блинкером. Повесила в шкаф своё единственное платье — то самое, голубое, с пятном крови на вороте, которое так и не удалось до конца отстирать. Нужно было отнести его в прачечную.

И остановилась перед зеркалом в полный рост, которое стояло у дальней стены в широкой резной раме.

На меня смотрела Элира Эллиот. Уже привычная личина, с которой я почти срослась за последние полтора года. Я привыкла отзываться на «Элли», видеть раскосые глаза стихийной драконицы и считать себя почти что местной. Подняв руку, я коснулась щеки.

Чужой щеки.

Завтра Элира Эллиот выступит с докладом и исчезнет навсегда. Ещё одна маска, которая уйдёт в небытие. А Кейли… Кейли не существовало уже почти восемь лет.

Я закрыла глаза и опустила голову, позволяя окутавшей меня магии постепенно растаять. Мне было трудно вспомнить собственное лицо и «надеть» его обратно, поэтому оставалось только позволить ему проступить сквозь слои лжи, проявившись в полумраке пустой спальни.

А потом медленно подняла взгляд на ту, которую не знала.

Девушка в зеркале была незнакомкой. Я помнила себя тринадцатилетней — тонкой, большеглазой, с волосами до пояса, которые мать заплетала в две косы перед сном. Та, что смотрела на меня сейчас, была старше. Острее. Скулы проступили отчётливей, мягкость щёк ушла, а губы сжались в линию, которой раньше не было. И глаза — мои настоящие, чёрные, как смоль, глаза — смотрели с такой усталостью, что я отвела взгляд.

А потом подошла к зеркалу и стала рассматривать себя пристально, стараясь запомнить каждую деталь: каждую крошечную родинку на бледной, матовой коже, каждый неправильно упавший волос, каждую прожилку глаз. Я не должна была это делать. Не должна была снимать личину никогда — но не удержалась. Ложь опутывала меня так крепко, что я начинала забывать саму себя.

— Кейли… — прошептала я, словно напоминая себе собственное имя. — Кейлина аль'Бенодэ.

Вздохнув, я отступила от зеркала — и плечи привычно расправились, опустились, возвращая мне выправку. Кейли стала взрослой. Тело обрело округлость, мягкость, угол подбородка стал более выраженным. Я собрала волосы в мягкий пучок на затылке, как было принято среди девушек в моём детстве и покрутилась, рассматривая, как короткие передние пряди аккуратно струятся возле подбородка.

А потом вздрогнула, потому что дверь спальни резко открылась.

Я обернулась, встретив взгляд застывшего в дверном проёме Луи. Личину Лейлы накинула сразу, уже почти рефлекторно — но лицо меняется не сразу, ему нужно время, чтобы изменить свою пластику.

Осознание пришло почти мгновенно.

Не нужно было оборачиваться. Нужно было выждать!

В тот день я допускала одну ошибку за другой.

Луи ничего не говорил. Он стоял в дверном проёме и смотрел, как черты Лейлы постепенно проступают поверх совершенно чужого лица, заливая его, смывая, как вода смывает рисунок на песке. Несколько секунд — и перед ним снова стояла его жена. Родинка на щеке, мягкие скулы, шрам на плече и округлые человеческие глаза.

Но мы оба знали, что он видел. Видел то, чего не должен был видеть никто.

Никто.

Луи медленно прислонился плечом к косяку и скрестил руки на груди. Его лицо было непроницаемым, и я не могла прочитать ни единой эмоции — проклятый яд оборотня лишал меня чутья, которое сейчас было нужнее всего.

Тишина между нами натянулась, как струна.

— Ты вернулся раньше, чем я думала, — сказала я, потому что молчать было невыносимо.

— А ты не ждала, — ответил он ровно.

Я пожала плечами:

— По крайней мере, ты не разбудил меня своим появлением.

Уголок его губ дрогнул, но глаза остались серьёзными. Потом он моргнул и, сняв камзол, бросил его в спрятанную в шкафу корзину для грязного белья. Расстегнул рубашку и, выправив её из брюк, позволил свободно повиснуть на плечах. Последним штрихом расстегнул запонки, убрал их в ящичек трельяжа и подвернул рукава.

— Как прошёл день? — спросил он, будто ничего особенного только что не произошло. И мне осталось только гадать, узнал ли он мои чёрные глаза.

— Насыщенно, — ответила я, наблюдая за тем, как он привычными движениями осваивает пространство, которое ещё утром было чужим для нас обоих. — Репетиция доклада заняла весь день. Куратор остался доволен.

— А ты?

— Я бы хотела ещё раз пройтись по третьей части, но в целом готова. А как Миррагейл?

— Заявление приняли. Рассмотрят в течение недели.

Он прошёл к окну и задёрнул штору, которую я оставила открытой. Потом обернулся.

— Есть хочешь?

— Спасибо, я поужинала в столовой. А ты?

Вместо ответа он прошёл мимо меня в гостиную, и я услышала, как на кухонной стойке зашуршал бумажный пакет.

Выйдя следом, я замерла на пороге кухни. Луи выгружал на стойку свёрток за свёртком: промасленная бумага, контейнеры, из которых поднимался пар, коробка с выпечкой, запотевшая бутылка морса и ещё одна с чем-то тёмным и густым. На пакетах красовался забавный логотип: улыбающаяся рыбка с поварёшкой в плавнике.

— На соседней улице ресторанчик, — пояснил он, разворачивая первый свёрток прямо на стойке. — Принимают заказы через вещатель. Связался с ними по дороге обратно.

— Ты один всё это съешь?

— Четыре часа на крыльях против ветра, — он сказал это как исчерпывающее объяснение и впился зубами в мясной рулет, завёрнутый в хрустящее тесто. После чего, прожевав, спросил: — Составишь компанию?

Я забралась на высокий табурет и аккуратно положила руки на стойку. Некоторое время наблюдала за аппетитом своего мужа, а потом сказала:

— Поставлю чай, — и спрыгнула с табурета, чтобы пройти к кухне.

Кухня была маленькой, но продуманной. Здесь было всё необходимое: раковина с медными кранами и вентилями в форме шестерёнок, тяжёлый чайник с гравировкой на крышке, плита, которая отозвалась на прикосновение магией с тихим гудением разогревающегося кристалла. Я наполнила чайник и поставила на конфорку, а потом нашла в шкафчике две простые кружки из лакированной обожжённой глины.

Луи ел молча и сосредоточенно, методично опустошая один свёрток за другим. Мясные рулеты, печёные овощи в густом соусе, ломти зернового хлеба, пирожки с начинкой, от которых шёл такой дух, что у меня, несмотря на сытый желудок, потекли слюнки. Я налила ему морс и пододвинула кружку. Он кивнул, не отрываясь от еды и только протянул в мою сторону коробочку с маленькими пирожными.