— Можешь занять кровать. Я могу заночевать и в кресле.

— Луи… — я, наконец, решилась обернуться к нему.

— Бельё чистое, — перебил он холодно, расстёгивая крошечные пуговки своей рубашки. — Эван уже всё перестелил.

Он сказал это так буднично, словно мы обсуждали расписание на завтра. Словно последнего часа не было. Словно мои губы не касались его губ в темноте.

Я хотела сказать: «Прости». Хотела объяснить, что это был всплеск, чужая магия, мгновенная потеря контроля. Но всё это было бы ложью. А я и так уже достаточно лгала за этот вечер.

— Согласно договору, — произнесла я, вскинув голову и привычно выпрямившись, — мы должны спать в одной постели до тех пор, пока не истечёт его срок действия.

Луи замер с расстёгнутой наполовину рубашкой и медленно повернулся ко мне. В лунном свете его лицо казалось высеченным из того же белого мрамора, что украшал стены особняка.

— В договоре нет такого пункта, — сказал он после паузы.

— А стоило бы. К тому же, есть пункт о том, что мы обязаны вести себя как настоящая пара в присутствии третьих лиц, — парировала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — А ты сам сказал, что твоя мать расставила по дому сенсорные плетения. Если они покажут, что мы спим в разных концах комнаты после первой брачной ночи, как думаешь, какие выводы она сделает?

Он смотрел на меня несколько долгих мгновений. Потом коротко, одним уголком губ усмехнулся.

— Ты неплохой стратег, — сказал он тихо.

— Меня хорошо учили, — ответила я и отвернулась к окну, чтобы он не заметил, как вспыхнули мои щёки. Потому что настоящая причина не имела ничего общего со стратегией. Я просто не могла вынести мысли о том, что он проведёт ночь в кресле, отвернувшись от меня, как от ошибки, которую хочется забыть.

Луи молча закончил расстёгивать рубашку и повесил её на спинку кресла. Я отвела взгляд, но не успела — лунный свет безжалостно очертил его силуэт, широкие плечи, жилистые руки, длинный шрам, пересекавший рёбра от груди к боку. Мои брови невольно дрогнули, но Луи не нужно было это видеть, чтобы ощутить вспыхнувшее во мне волнение.

— Не смотри так, — бросил он, не оборачиваясь. — Это старая история.

Я хотела спросить какая, но прикусила язык. Мы ведь условились не лезть в прошлое друг друга.

Он натянул что-то из шкафа — простые тёмные штаны из мягкой ткани, оставив торс обнажённым — и кивнул в сторону того же шкафа:

— Там найдёшь чистые рубашки. Выбери любую. Спать в платье ты точно не будешь.

Я дождалась, пока он отвернётся к окну, и быстро переоделась, стянув с себя измятое, испачканное кровью платье. Его рубашка доходила мне почти до колен и пахла так же, как камзол — цитронами и морозной свежестью. Я закатала рукава и забралась под одеяло, прижавшись к самому краю.

Через мгновение кровать чуть просела с другой стороны. Луи лёг на спину, заложив руки за голову, и уставился в потолок. Между нами оставалось достаточно пространства, чтобы поместился ещё один человек.

— Спокойной ночи, — сказал он в темноту.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Эта ночь была очень длинной.

Луи Эван Варгас

Кольцо на её пальце зацепилось за обивку, когда она садилась в мобиль. Точно так же, как прошлым вечером. Я подождал, пока она справится сама, закрыл дверь и обошёл машину.

Меньше суток назад на этом же сидении сидела Лейла. Настоящая. Промокшая, с размазанной тушью, в моём пальто, которое было ей велико на три размера. Она шмыгала носом и вытирала глаза рукавом всю дорогу от особняка спонсоров. А потом повернулась и сказала: «Я приму твоё предложение.»

А через два дня, когда всё было готово, отказалась. Снова. Я даже сбился со счёта, сколько раз делал ей это предложение.

Я завёл двигатель и вырулил на дорогу. Та, что сидела рядом, молчала, прислонившись виском к стеклу. То же лицо. Те же скулы. Та же родинка на щеке.

Лейла бы уже трижды спросила, далеко ли ехать.

— Ты пропустил поворот, — сказала она, не отрывая взгляда от дороги.

Я посмотрел в зеркало. Действительно.

— Ты запомнила маршрут? Мы проехали здесь один раз. В темноте.

— У меня хорошая память на дороги, — она чуть повела плечом.

Она всегда говорила так, словно констатировала факт, который не требовал пояснений — словно офицер, дающий указание своему солдату. Но голос её при этом был мягкий и спокойный. Что бы ни происходило вокруг, она ни разу не проявила своего волнения. Лишь сердце начинало стучать быстрее, да запах чуть менялся.

Она не извинялась без повода и не начинала защищаться при первом же ощущении опасности. Словно большая кошка, она наблюдала за всем, что происходило вокруг, чтобы сделать единственный, самый точный выпад — и попасть прямо в цель.

Она была совсем не похожа на Лейлу.

Я молча развернул мобиль и выехал с территории драконьих особняков на просторную загородную дорогу. За ночь он подсохла, и за мобилем поднимался столб пыли, но, по крайней мере, не было грязи, а низкое осеннее солнце било прямо в глаза. Я опустил козырёк. Она — просто прикрыла глаза ладонью и продолжала смотреть вперёд, словно запоминая каждый поворот.

— Далеко до города? — спросила она.

— Минут двадцать.

Элира кивнула и опустила руку, больше ни о чём не спросив.

Молчание между нами больше не было натянутым и неловким, как вечером после церемонии. Ночь в одной постели стёрла невидимые границы. Теперь нас объединяла общая задача. Или я просто привык к этой тишине?

Лейла никогда не умела сидеть тихо. Она могла шмыгать, смеяться, что-то говорить или просто постукивать пальцами. Птичка всегда была занята делом, даже если это дело происходило только у неё в голове — и это проявлялось внешне. Мне не нужно было даже принюхиваться, чтобы понять, что происходило у неё на душе.

А Элира… она была загадкой.

Вчера на банкете, когда мать начала задавать вопросы, я ждал, что она растеряется. У неё не было шансов: я едва успел рассказать ей о Лейле самое необходимое, и любая деталь, любой вопрос из тех, что не были оговорены, мог её выдать.

И она действительно терялась. Плыла на вопросе о Клаурисе, замешкалась, когда мать спросила о знакомстве. Но ни разу не попыталась выкрутиться сама. Она делала ровно то, о чём я просил: улыбалась, пила воду и ждала, пока я подхвачу. Ни одной лишней фразы, ни одной попытки блеснуть или спасти положение в одиночку.

Она умела вовремя промолчать. Умела не задавать лишних вопросов и дисциплинированно контролировать себя. И в то же время — вовремя перехватить инициативу, разряжая обстановку тогда, когда это нужно.

Коротко, безупречно, с удивительным достоинством.

Мобиль подпрыгнул на выбоине, и она машинально схватилась за ручку над дверью. Длинные пальцы, ухоженные ногти. Никаких мозолей. Я вспомнил руки Лейлы: последнее время мы часто завтракали вместе и пили чай поздними вечерами, случайно встретившись в гостиной нашего общежития. Её ногти были коротко острижены, и на пальцах виднелись следы работы с металлическими артефактами. Не мозоли, но будто привычка держать тонкие детали, аккуратно и точно. Руки Элиры, несмотря на личину, были тонкими и изящными.

На подъезде к городу дорога стала шире, и впереди замелькали первые дома предместья. Элира выпрямилась, убрала волосы за ухо и посмотрела на меня.

— Какой план на сегодня?

— Сначала заедем позавтракать. Потом вернемся в академию и заселимся в новое общежитие. У тебя ведь сегодня репетиция доклада?

— После полудня, — едва заметно кивнула она. — Мне стоит забрать свои вещи из гостиницы и переодеться.

— Понял, тогда сначала зайдём в гостиницу.

— Нет, — мягко отрезала она. — Я пойду туда одна. В гостинице должна появиться Элира Эллиот, а не Лейла Мариотт. — Моя жена улыбнулась: — Любопытно, что у нас схожие фамилии.

И снова эта интонация. Она будто отдала приказ, но таким спокойным и мягким тоном, что у меня не укладывалось в голове. Никакого напряжения. Никакой конфронтации. Просто констатация.