От этой мысли стало неожиданно неприятно.

Марк шагнул к ней.

Поднял руку.

Провёл большим пальцем по её нижней губе.

Ника едва слышно втянула воздух.

Он это заметил.

Конечно.

И в следующую секунду прижал её к двери машины, уже без игры, без лишних слов, только своей рукой на её талии и тяжёлым взглядом сверху вниз.

— Ты вся дрожишь, — тихо сказал он.

Она не ответила.

Потому что правда.

Потому что слишком.

Потому что рядом с ним в ней как будто всё отзывалось сильнее, чем должно.

Он снова её поцеловал.

На этот раз коротко.

Почти мучительно коротко.

И отстранился первым.

Ника даже не успела возмутиться — только посмотрела на него с этим злым, потерянным взглядом, от которого у него сразу дрогнули губы.

Марк открыл дверь машины и тихо сказал:

— Садись, пока я не передумал везти тебя в общагу.

И почему-то именно после этой фразы Ника поняла, что ночь была ошибкой.

Очень красивой.

Очень опасной.

Но ошибкой, за которую им обоим ещё придётся расплачиваться.

Обратно они ехали молча.

Ника сидела у окна, поджав пальцы на коленях, и смотрела, как по стеклу тянутся редкие капли. Город снова приближался — огни, мокрый асфальт, жёлтые фонари, редкие машины. Всё было обычным. Даже слишком.

Только внутри у неё всё уже давно перестало быть обычным.

На губах до сих пор оставалось его тепло. На плечах — его куртка. Под кожей — этот вечер, пирс, вода, ветер, его ладонь у неё на талии, резкий поворот, когда он закрыл её собой от тех парней. И это было хуже поцелуев. Хуже слов. Хуже его взгляда.

Потому что в тот момент она не испугалась за себя.

Она испугалась за него.

А это уже было по-настоящему плохо.

Марк вёл машину спокойно, одной рукой держал руль, второй иногда касался коробки передач. Он тоже молчал. Не давил. Не добивал комментариями. Не ухмылялся.

И вот это почему-то напрягало сильнее всего.

Ника украдкой посмотрела на него.

Профиль в свете приборной панели — жёсткий, красивый, уставший. Под глазом темнел след от удара, губа всё ещё была чуть припухшей. Бок, наверное, болел сильнее, чем он показывал, но он даже не морщился.

Он почувствовал её взгляд и коротко повернул голову.

Ника сразу отвернулась к окну.

Через минуту машина остановилась у общежития.

Ника уже потянулась к ручке двери, когда Марк негромко сказал:

— Завтра игра.

Она замерла.

Повернулась к нему.

— Какая ещё игра?

— Товарищеская. Поздно вечером. Закрытая. Но тебя пустят.

Ника смотрела несколько секунд.

Потом коротко усмехнулась.

— Ты вообще не умеешь останавливаться, да?

— Нет.

Она покачала головой, стянула с плеч его куртку и бросила ему на колени.

— Спокойной ночи, Громов.

— Придёшь?

Ника уже открыла дверь.

Холодный воздух ворвался в салон.

Она не обернулась.

— Нет.

И вышла.

Только уже на ступенях, почти у двери общежития, достала телефон. Один экран загорелся в темноте.

Новое сообщение пришло через минуту.

Врёшь.

Ника стиснула зубы, убрала телефон в карман и поднялась наверх, чувствуя, как у неё снова горят щёки.

Ночью она спала плохо.

Слишком часто просыпалась, слишком резко переворачивалась на другой бок, слишком хорошо помнила руки Марка и тот момент на пирсе, когда он просто встал перед ней, а в его лице не было ни капли сомнения.

Утром всё это стало ещё хуже.

Потому что реальность не отступила.

Телефон лежал рядом, и, не успев толком открыть глаза, Ника уже увидела сообщение от Аси:

Ты вчера во сколько вернулась?

И почему у тебя лицо с утра было как после преступления века?

Ника не ответила.

Потому что в ту же секунду пришло ещё одно сообщение.

От Марка.

Восемь вечера.

Я буду ждать у арены.

Она выругалась шёпотом, отбросила телефон и села на кровати.

Нет.

Никуда она не пойдёт.

Хватит с неё ночных пирсов, поцелуев, парковок и всего остального безумия.

Она повторила это себе раза четыре, пока собиралась, потом ещё три — пока шла на пары, и ещё раз десять в течение дня.

Не помогло.

Потому что к вечеру, когда дождь снова зарядил по окнам, а в комнате стало сумрачно и холодно, она уже стояла у шкафа и выбирала, надеть тёмную куртку или светлую.

Ася, конечно, заметила всё сразу.

Она сидела на кровати, жевала яблоко и смотрела с той самой ухмылкой, от которой хотелось швырнуть чем-нибудь тяжёлым.

— Ты же не идёшь, да?

— Нет.

— Угу.

— Я просто выйду прогуляться.

— В восемь вечера. В дождь. В сторону арены. Конечно.

Ника схватила резинку для волос.

— Ася.

— Что? Я уже даже не издеваюсь. Я просто восхищаюсь скоростью, с которой твоя гордость погибла смертью храбрых.

Ника бросила в неё подушкой и вышла.

Арена встретила её шумом.

Не толпы — нет. Но внутри всё равно было живо: звук коньков по льду, резкие свистки тренера, гул вентиляции, удары шайбы о борт, крики игроков. Свет прожекторов резал глаза после тёмной улицы.

На трибунах было почти пусто. Пара парней с младших курсов, какой-то пожилой мужчина в куртке команды, дежурная уборщица у дальнего прохода.

И Кирилл.

Вот что Ника увидела первым.

Он стоял у борта уже в форме, со шлемом под мышкой, и говорил с тренером. Когда обернулся, сразу заметил её.

Ника остановилась на верхней ступеньке.

Он тоже замер на секунду.

Потом коротко кивнул — без улыбки, без напряжения, почти официально — и снова повернулся к тренеру.

У Ники внутри что-то неприятно кольнуло.

Вот и всё.

Никакой красивой идеальности больше не было. Только этот сухой кивок, синяк на скуле и ощущение недосказанности, которое отдавало где-то под рёбрами.

Она медленно спустилась и села ближе к стеклу.

Лёд уже резали коньки.

Игроки выехали на разминку.

Марк появился последним.

И, как всегда, арена сразу будто стала его территорией.

Чёрная форма, тёмный шлем, движение — резкое, уверенное, знакомое уже слишком хорошо. Он катался жёстко, быстро, на пределе. После вчерашнего синяк на боку явно должен был мешать, но если и мешал, то он никому этого не показывал.

Ника смотрела, не отрываясь.

Поначалу игра шла спокойно. Неофициальная встреча, без зрителей и шума. Но чем дальше, тем сильнее чувствовалось напряжение. Особенно между Марком и Кириллом.

Они не разговаривали.

Вообще.

Но на льду это было даже хуже слов.

Каждый выход в зону — как вызов. Каждый силовой приём — чуть жёстче, чем нужно. Каждый взгляд — короткий, тяжёлый, полный того, что не сказано вслух.

Ника сидела сжавшись.

Сначала просто внимательно.

Потом уже на нервах.

А потом стало по-настоящему плохо.

В середине второго периода Кирилл пошёл в атаку, Марк перехватил шайбу и развернулся, уходя в центр. Кирилл догнал его у борта. Слишком жёстко. Плечо в спину. Резкий удар. Марка впечатало в стекло прямо напротив Ники.

Удар грохнул так, что она вскочила.

Шайба улетела в сторону.

Игроки замедлились.

Свистка не было.

Марк оттолкнулся от борта, обернулся и в следующую секунду врезался в Кирилла так, что тот полетел назад, едва не потеряв равновесие.