Охранник сделал шаг, но тренер повернул голову так, что тот остановился.

Я поднялась.

Ноги были ватные, но я всё равно встала.

— Не надо, — сказала я Кириллу.

Он не сразу отступил.

Потом всё-таки сделал шаг в сторону, но остался рядом.

Отец Марка посмотрел на меня.

— Что врач сказал?

— Ничего ещё.

— Тогда молчи и не мешай.

Вот и всё.

Одна фраза.

И я снова увидела того человека, который ночью стоял на парковке отеля и смотрел на собственного сына как на сломанную вещь.

Внутри что-то щёлкнуло.

— Нет.

Он прищурился.

— Что?

— Я сказала нет.

Я сделала шаг к нему.

Не знаю, откуда взялись силы.

Наверное, из злости.

— Вы больше не будете говорить со мной так. И с ним тоже.

Тренер тихо выдохнул за спиной.

Кирилл замер.

Отец Марка смотрел на меня несколько секунд.

Потом усмехнулся.

— Ты вообще понимаешь, кто я?

— Да.

Я подняла подбородок.

— Человек, из-за которого ваш сын сейчас там.

Усмешка исчезла.

Сразу.

Охранник дёрнулся, но тренер рявкнул:

— Стоять.

В коридоре появилась медсестра.

— Тише! Это больница.

Но уже было поздно.

Отец Марка шагнул ко мне.

— Осторожнее со словами.

— А вы осторожнее с сыном.

Я сама не верила, что говорю это.

Но остановиться уже не могла.

— Он не ваш проект. Не договор. Не фамилия на бумаге. Он живой. И он сегодня упал не потому, что слабый. А потому что слишком долго доказывал всем вокруг, что его невозможно сломать.

Тишина стала такой плотной, что я слышала собственное дыхание.

Отец Марка смотрел на меня уже без усмешки.

Жёстко.

С ненавистью.

И, кажется, с чем-то ещё.

С тем, что он не хотел признавать.

Страхом.

Двери реанимационного коридора открылись.

Все резко повернулись.

Врач снял маску и вышел к нам.

Я не помню, как оказалась перед ним.

— Он жив? — спросила я раньше всех.

Врач посмотрел на меня.

— Жив.

У меня подкосились ноги.

Кирилл успел поддержать меня за локоть.

Я даже не отдёрнулась.

— У него сильный ушиб мягких тканей, подозрение на трещину ребра, внутреннего кровотечения по первичным данным нет, но мы оставляем его под наблюдением. Нужен покой. Полный.

Тренер выругался уже открыто.

— Хоккей? — спросил отец Марка.

Все посмотрели на него.

Даже врач.

Я повернулась медленно.

— Вы серьёзно?

Отец Марка проигнорировал меня.

Врач ответил сухо:

— О спорте ближайшие недели речи быть не может.

Вот тогда лицо отца Марка изменилось.

Не от страха за сына.

От злости.

Из-за сорванных планов.

Я увидела это.

Кирилл увидел.

Тренер увидел.

И, кажется, врач тоже.

Дверь за спиной врача приоткрылась.

Медсестра что-то сказала ему, он кивнул и повернулся ко мне:

— Он спрашивает Нику.

Я застыла.

Отец Марка резко поднял голову.

— Я отец.

Врач посмотрел на него спокойно.

— Он спрашивает Нику.

И это было всё.

Отец Марка не сказал ни слова.

А я пошла.

Палата была полутёмная.

Марк лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке, с пластырем на губе и закрытыми глазами. Казался не слабым — нет.

Измотанным.

Слишком живым и слишком настоящим без всей своей брони.

Я подошла тихо.

Он открыл глаза почти сразу.

— Ты орала? — спросил он хрипло.

Я выдохнула.

И впервые за несколько часов почти рассмеялась.

— Ты лежишь в больнице, а спрашиваешь это?

— Слышал голос.

— Да. Я орала.

— На кого?

— На твоего отца.

Марк смотрел на меня пару секунд.

Потом закрыл глаза.

— Жаль, не видел.

Я села рядом.

— Ты идиот.

— Уже говорил.

— Скажу ещё раз.

Он медленно повернул руку ладонью вверх.

Я посмотрела на неё.

Потом на него.

И вложила свою ладонь в его.

Он сжал пальцы слабо, но сразу.

— Ника.

— Что?

— Не уходи пока.

Я сглотнула.

— Не уйду.

Он закрыл глаза.

Пальцы всё ещё держали мои.

И только тогда я позволила себе заплакать.

Тихо.

Без истерики.

Просто потому, что страшно наконец отпустило.

А за дверью его отец впервые за всё время не мог решить ничего.

Утро в больнице пахло лекарствами, кофе из автомата и усталостью.

Я сидела в кресле у окна и держала Марка за руку.

Не потому что он просил.

Он уже спал.

Просто если я отпускала его пальцы, мне снова начинало казаться, что всё это может повториться. Что он опять вскочит, полезет кому-то доказывать, что не больно, что нормально, что он справится, что его невозможно сломать.

Но сейчас он выглядел именно сломанным.

Не слабым.

Сломанным.

И от этого внутри всё сжималось.

На телефоне было сорок семь уведомлений.

Ася.

Мама.

Кирилл.

Чат курса.

Неизвестные номера.

Я открыла только сообщение от Аси.

Я у больницы. Меня не пускают. Ты живая?

Я быстро написала:

Живая. Он тоже. Позже выйду.

Почти сразу пришёл ответ:

Я привезла тебе кофе и нормальную кофту. И да, я уже готова убить его отца.

Я невольно улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Марк пошевелился на кровати. Пальцы у него дрогнули в моей руке, и я сразу наклонилась ближе.

— Не спишь?

Он открыл глаза не сразу.

Сначала нахмурился, будто возвращаться в реальность ему совсем не хотелось. Потом посмотрел на меня.

— Ты здесь.

Голос хриплый.

Тихий.

Совсем не похожий на его обычный.

— Нет, мне просто очень нравится больничный интерьер.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Я думал, ты уйдёшь.

— Мечтай.

— Уже.

Я закатила глаза, но рука сама сильнее сжала его пальцы.

Он это почувствовал.

Конечно.

Несколько секунд мы молчали.

Потом дверь палаты открылась.

Вошёл врач.

За ним — тренер.

А следом отец Марка.

Я сразу напряглась.

Марк тоже.

Это было заметно даже по тому, как у него изменилось дыхание.

Врач подошёл к кровати, проверил капельницу, посмотрел показатели, задал пару вопросов. Марк отвечал коротко, раздражённо, но без привычной дерзости. Сил не было.

— Неделя полного покоя, — сказал врач. — Потом контрольный осмотр. Хоккей — исключить минимум на месяц.

— Месяц? — резко сказал Марк.

— Да. И это при хорошем раскладе.

Тренер сложил руки на груди.

— Услышал?

Марк отвернулся к окну.

— Услышал.

— Я не шучу, Громов.

— Я тоже.

Врач ушёл.

И вот тогда в палате стало по-настоящему тяжело.

Потому что отец Марка всё ещё стоял у двери.

Молча.

Смотрел на сына.

Потом на меня.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

Марк не повернул головы.

— Нет.

— Марк.

— Я сказал нет.

Отец сделал шаг вперёд.

Я уже ждала, что он снова начнёт давить. Приказывать. Говорить этим ледяным голосом, будто в мире нет ничего, что нельзя купить или сломать.

Но он вдруг сказал другое:

— Я снял людей.

Марк медленно повернул голову.

— Что?

— Людей. Охрану. Тех, кто вчера приехал в отель. Их больше рядом не будет.

Я посмотрела на него с подозрением.

Марк тоже.

— И что? — спросил он.

Отец сжал челюсть.

Словно каждое слово приходилось вытаскивать из него силой.

— Я перегнул.

Тренер тихо выдохнул.

Даже он явно не ожидал.

Марк смотрел на отца неподвижно.

— Перегнул?

— Да.

— Ты приказал вскрыть мой номер.

— Я хотел вернуть тебя домой.

— Ты хотел контролировать.

Отец промолчал.