— Не друзья, — сказал он. — Но и не враги.

Марк смотрел на его руку несколько секунд.

Потом пожал.

Коротко.

Жёстко.

— Не обещаю, что не буду беситься, если увижу тебя рядом с ней, — сказал Марк.

Кирилл впервые за утро усмехнулся.

— А я не обещаю, что не буду рядом.

Я закрыла глаза.

— Господи.

Оба посмотрели на меня.

И впервые за долгое время напряжение между ними было не смертельным.

Просто мужским.

Глупым.

Но уже не опасным.

Дверь аудитории открылась.

Нас позвали обратно.

Решение было коротким.

Обоих — отстранить от двух игр.

Обязательная дисциплинарная запись.

Общественные часы при спортивном комплексе.

Марк — только после медицинского допуска.

Дополнительное расследование по инциденту в отеле — отдельно.

Не отчисление.

Не исключение из команды.

Не конец.

Я выдохнула только когда мы вышли на улицу.

Марк остановился на ступенях.

Лицо всё ещё бледное, но взгляд уже другой.

Свободнее.

Он посмотрел на отца, который стоял у машины и не подходил.

Потом на меня.

— Поехали отсюда.

— В больницу.

— Ника.

— В больницу, Марк.

Кирилл, проходя мимо, тихо сказал:

— Я бы не спорил. Она страшнее комиссии.

Марк посмотрел на него.

Потом на меня.

И впервые за весь день нормально улыбнулся.

— Это правда.

Я взяла его за руку.

На глазах у всех.

У студентов у входа.

У тренера.

У Кирилла.

У его отца.

Марк посмотрел на наши сцепленные пальцы.

Потом на меня.

И в его лице что-то дрогнуло.

Не победа.

Не самодовольство.

Счастье.

Осторожное.

Непривычное.

Почти детское.

— Не смотри так, — сказала я.

— Как?

— Будто выиграл.

Он чуть наклонился ко мне.

— Я не выиграл.

— Нет?

— Нет.

Его пальцы сжали мои крепче.

— Меня выбрали.

И от этой фразы у меня внутри стало так тихо, что я впервые за много дней не захотела спорить.

Марка допустили к игре через три недели.

Не сразу.

Сначала были справки, осмотры, злой врач, который смотрел на него так, будто мечтал приковать к кровати наручниками, потом тренер, который каждый день обещал выкинуть его с арены, если тот хотя бы раз попробует геройствовать.

Марк молчал.

И, к моему удивлению, слушался.

Почти.

Он больше не лез в драки.

Не срывался на Кирилла.

Не отвечал отцу на провокации.

А если очень хотелось — просто смотрел на меня, и я уже по одному его лицу понимала: внутри он всё ещё тот же Громов, просто теперь учится держать себя в руках.

Это было странно.

И красиво.

Финальный матч пришёл слишком быстро.

Арена была забита.

Студенты, команда, тренеры, преподаватели, кто-то из администрации, даже те, кто никогда не интересовался хоккеем, пришли посмотреть, как Марк Громов возвращается на лёд после скандала.

Я сидела на трибуне рядом с Асей.

Руки были ледяные.

— Ты сейчас выглядишь так, будто сама будешь играть, — сказала она.

— Замолчи.

— Ага. Любовь делает людей грубыми.

Я даже не ответила.

Потому что в этот момент на лёд вышла команда.

Сначала Кирилл.

Трибуны встретили его криками. Он поднял клюшку, коротко улыбнулся и сразу поехал к борту.

Потом вышел Марк.

И арена взорвалась.

Не просто закричала.

Взорвалась.

Марк выехал последним, в чёрной форме с красными полосами, с мокрыми тёмными волосами под шлемом и этим своим взглядом, от которого у меня всё внутри сжалось.

Он сделал круг по льду.

Потом остановился у борта прямо напротив меня.

Поднял голову.

Нашёл меня среди сотни лиц.

И улыбнулся.

Не нагло.

Не победно.

А так, будто всё, что ему было нужно, уже здесь.

Я прижала пальцы к стеклу.

Он коротко коснулся клюшкой борта напротив моей руки.

И уехал к команде.

Матч начался резко.

С первых секунд стало понятно: никто не собирается играть красиво и осторожно. Шайба летала от борта к борту, игроки сталкивались плечами, трибуны ревели, тренер орал так, что его было слышно даже через стекло.

Марк держался.

Я видела.

Он играл жёстко, быстро, но уже не безумно. Не так, как раньше, когда будто пытался доказать всему миру, что ему всё равно, больно или нет.

Теперь он смотрел.

Думал.

Отдавал передачи.

Ждал момент.

И Кирилл впервые не воевал с ним.

Они играли вместе.

На середине второго периода Кирилл перехватил шайбу у борта, ушёл от защитника и бросил передачу Марку через центр.

Идеально.

Марк принял её на скорости, развернулся, обошёл вратаря ложным движением и забил.

Арена сорвалась.

Я вскочила вместе со всеми.

Ася орала рядом так, будто её лично назначили фанатским сектором.

Марк не стал устраивать шоу.

Не поднял клюшку в мою сторону.

Не искал оваций.

Он просто подъехал к Кириллу, и они ударили перчатками друг о друга.

Коротко.

Жёстко.

По-настоящему.

И почему-то именно от этого у меня защипало глаза.

Потому что это был не просто гол.

Это было доказательство: они наконец перестали разрушать всё вокруг.

В третьем периоде стало хуже.

Счёт сравняли.

До конца оставалась минута.

Трибуны стояли.

Я уже не чувствовала пальцев.

Шайба оказалась у соперников, потом Кирилл выбил её почти у наших ворот, рванул вперёд, но его прижали к борту. На секунду показалось, что всё.

И тут Марк оказался рядом.

Он перехватил шайбу, резко ушёл влево, обошёл одного, второго, потом почти потерял равновесие у синей линии, но удержался.

Я перестала дышать.

Он бросил.

Шайба ударилась о штангу.

Отскок.

Кирилл добил.

Гол.

Сирена.

Арена взорвалась так, что у меня заложило уши.

Команда налетела на Кирилла и Марка, все смешались в одну кучу на льду, клюшки, перчатки, крики, смех.

Они выиграли.

Марк выиграл.

Но уже не один.

И не ради того, чтобы кому-то что-то доказать.

Он поднял голову только через несколько секунд.

Нашёл меня.

И вот тогда я поняла, что плачу.

Совсем немного.

Глупо.

Но уже не могла остановиться.

После награждения я ждала его у выхода из раздевалок.

Коридор был шумный, игроки проходили мимо, кто-то хлопал друг друга по плечам, кто-то смеялся, кто-то звонил родителям.

Кирилл вышел первым.

Увидел меня и остановился.

На секунду между нами снова стало тихо.

Потом он улыбнулся.

Спокойно.

Без боли.

— Он скоро выйдет.

Я кивнула.

— Кирилл…

— Всё нормально, Ника.

Он посмотрел на лёд за стеклом.

— Иногда надо проиграть не тому человеку, чтобы выиграть себя.

Я не сразу нашла ответ.

Он подошёл ближе, коротко обнял меня за плечи — по-дружески, тепло, без попытки удержать.

— Будь счастлива, Лебедева.

И ушёл.

А я осталась стоять с этим странным чувством: грустным, светлым, правильным.

Потом дверь раздевалки открылась снова.

Марк вышел в чёрной куртке поверх формы, с влажными волосами и медалью, небрежно зажатой в руке.

Увидел меня.

Остановился.

Все звуки вокруг будто провалились.

Он подошёл медленно.

Не потому что больно.

Просто больше не спешил.

— Ну что, Лебедева, — сказал он хрипло. — Всё ещё считаешь меня худшим вариантом?

Я посмотрела на него.

На разбитую когда-то губу, которая уже почти зажила.

На глаза, в которых всё ещё было слишком много упрямства.

На этого невозможного, сложного, бешеного парня, который ворвался в мою жизнь как катастрофа, а стал тем, без кого я уже не представляла ни одного следующего дня.