Я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Он ответил, его руки легли мне на талию, и поцелуй вышел медленным, теплым и глубоким, из тех, которые помнишь потом всю жизнь.

Я отстранилась и посмотрела на него снизу вверх.

— Мне нужно к папе. Он ждет.

— Я знаю.

— Подождешь меня? У меня в комнате?

Он помолчал. Я видела, как в его глазах мелькнуло что-то, вопрос или ответ, и как он решил и то и другое за одну секунду.

— Подожду.

Я улыбнулась, развернулась и пошла наверх по лестнице, босиком, по теплому дереву ступеней. На площадке второго этажа я обернулась. Артем стоял внизу и смотрел на меня, как тогда, несколько часов назад, только теперь шла в другую сторону. Я помахала ему и пошла по коридору к отцовскому кабинету.

Дверь была приоткрыта, из щели падала полоска теплого света. Я постучала и вошла.

Папа сидел за своим огромным столом в кресле, в халате и домашних брюках. Перед ним стояла открытая бутылка шампанского и два бокала, один пустой, второй полный. Он читал что-то на планшете, но когда я вошла, отложил его и поднял голову.

Он посмотрел на меня, на мое помятое платье, босые ноги и содранные костяшки. На его лице медленно проступила улыбка.

— Садись. — Он пододвинул мне полный бокал.

Я села в кресло напротив и подобрала под себя ноги. Шампанское было холодным и горьковатым, пузырьки щекотали небо. Я сделала глоток и закрыла глаза.

— Поздравляю, Алиса. Участок наш. Документы оформят на этой неделе.

— Ты знал, что будут проблемы? — спросила я, открывая глаза.

— Я знал, что Князевы попытаются их устроить. Не думал, что полезут настолько грубо. — Он покрутил бокал в пальцах. — Мне Левин уже позвонил. Рассказал про твое выступление и про то, как Даниил упал. Дважды рассказал, потому что в первый раз я не поверил.

— Я его ударила, пап.

— Слышал. Левин в восторге. Говорит, весь зал замер.

Мы помолчали. Шампанское пузырилось в бокалах, часы тикали за стеной. Я смотрела на отца и собиралась с духом, потому что то, что я хотела ему сказать, было труднее, чем ударить Даниила Князева при куче свидетелей.

— Пап, я не хочу работать в компании.

Он поднял бокал, отпил и поставил обратно на стол. Подождал.

— Эти недели были... — подбирала я слова. — Я многому научилась. Рада, что смогла. Но это все, вся эта жизнь. Нападения, угрозы, мужики у закусочного стола, которые обещают убить человека, если ты не выйдешь из зала. Это твоя жизнь, пап. Не моя. Я не хочу, чтобы моя жизнь была такой.

Ждала, что он разозлится или просто замолчит тем ледяным молчанием, от которого у меня в детстве холодело в животе.

Но он посмотрел с нежностью.

— Твоя мать была такой же, — произнес он. — Я пятнадцать лет пытался затащить ее в офис. Предлагал должности, кабинет, секретаря. Она приходила один раз, садилась в кресло, смотрела на меня и говорила: «Сережа, это твое, не мое». И уходила. Каждый раз.

Я сглотнула. Мама была запретной темой, минным полем, на которое мы оба старались не заходить. А сейчас он говорил о ней спокойно, с теплой грустью в голосе, и его лицо в свете настольной лампы стало мягче и старше.

— Она говорила, что у нее хватает ума понять, где она сильная, а где нет, — продолжил он. — И притворяться, что ей интересно, было бы нечестно по отношению ко мне. Я тогда злился. А потом понял, что она была права.

— Ты не злишься?

— Я горжусь тобой, Алиса. Ты за эти недели сделала то, что другие не могут за три года. И тебе хватает ума остановиться, пока это не сломало твою жизнь. — Он допил шампанское и поставил пустой бокал рядом с моим. — Твоя мать тобой бы тоже гордилась.

Мне защипало глаза, и я моргнула, но одна слеза все-таки скатилась по щеке. Я вытерла ее тыльной стороной ладони, той самой, на которой саднили содранные костяшки.

— Пап, тебе стоит поговорить с Артемом.

Он поднял бровь.

— Он три недели давал мне советы. Подсказывал, помогал выкручиваться, запоминал про участки больше, чем я сама. Когда я не знала, что сказать на встрече, он шептал мне на ухо правильные цифры. Когда я выбирала не тот участок, он объяснял почему и показывал другой. Половина того, что Левин сегодня видел, это не я. Это Артем. И сделать ставку заранее тоже он мне сказал. Изучил все документы и наши права, когда я о таком даже не задумалась.

Папа смотрел на меня, и на его губах медленно проступала та самая усмешка, которую я знала с детства. Усмешка человека, который считает чужие ходы на три шага вперед.

— Вот это честность, — произнес он. — Значит, телохранитель у меня разбирается в недвижимости лучше дочери.

— Гораздо лучше. И ему это нравится.

Папа откинулся в кресле и побарабанил пальцами по подлокотнику. Он думал. Я видела, как за его глазами выстраиваются цепочки и просчитываются варианты, и понимала, что мне больше не нужно ничего добавлять. Ермолов-старший услышал, что нужно.

— Иди спать, Алиса, — наконец произнес он. — Утром поговорим. С тобой и с твоим Артемом.

— Он не мой, — автоматически возразила я.

Папа посмотрел на мои содранные костяшки.

— Конечно, не твой, — согласился он совершенно серьезно.

Я поцеловала его в макушку, как часто делала в шутку, и вышла из кабинета. Коридор был темным и тихим, ковер мягко пружинил под босыми ногами. Из-под моей двери пробивалась полоска света.

Артем меня ждал.

Я открыла дверь, и он был там.

Артем сидел в кресле у окна, вытянув ноги и запрокинув голову на спинку. Пиджак он снял и повесил на спинку стула, рукава рубашки закатал до локтей. На столике рядом стоял стакан воды, настольная лампа отбрасывала мягкий круг света на ковер. Когда я вошла, он поднял голову и улыбнулся мне так, будто ждал всю жизнь, а не полчаса. Усталое красивое лицо в теплом свете, и эта улыбка, от которой у меня каждый раз что-то переворачивалось в груди.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Как прошло? — спросил он.

— Хорошо. Лучше, чем я думала.

Он кивнул и не стал расспрашивать. Я любила его за это. За умение ждать, за умение молчать. За то, что его молчание всегда было наполненным смыслами.

Я стояла у двери в помятом платье и босиком, с содранными костяшками и потекшей тушью. Весь вечер я была Ермоловой, сейчас оставалась просто Алиса, такая уставшая, но одновременно счастливая.

— Помоги мне, — попросила я и повернулась к нему спиной.

Он встал из кресла и подошел. Я почувствовала его теплые пальцы на шее, там, где начиналась молния платья. Он нашел замок и потянул вниз. Зубчики разошлись один за другим. Прохладный воздух коснулся обнаженной спины, и я поежилась.

Его руки задержались. Пальцы лежали на моих лопатках, между расступившимися краями ткани. Я чувствовала тепло его ладоней на голой коже, слышала его глубокое дыхание за своим плечом. Мы оба замерли.

— Спасибо, — прошептала я и шагнула вперед, к гардеробной.

Платье соскользнуло с плеч и упало к ногам сияющей лужицей. Я перешагнула через него и натянула длинную мягкую футболку, которая доходила до середины бедра. Потом села за туалетный столик, сняла серьги и положила в шкатулку. Расстегнула мамин браслет и уложила рядом. Вытащила шпильки из волос, одну за другой, и освобожденные пряди рассыпались по плечам.

Артем стоял у окна и смотрел в темный сад. Он отвернулся, пока я переодевалась. Его отражение в темном стекле смотрело на мое.

Я взяла ватный диск, смочила мицеллярной водой и стерла макияж. Тональный крем, тени, стрелки, помада... Слой за слоем в зеркале проступало мое настоящее, бледное, юное лицо. Мамин поцелуйный оттенок сошел последним, оставив губы припухшими и розовыми.

— Можешь обернуться, — разрешила я.

Артем послушался. Теперь я стояла перед ним в футболке и с мокрым лицом. Ни каблуков, ни макияжа, ни серег, ни маски... Он посмотрел на меня так, будто увидел впервые. Будто все, что было до этого, лестница, зал, сверкающее платье, было красивой рамкой. А сейчас перед ним стояла картина.