Папа редко ужинал дома. Обычно он возвращался поздно, когда я уже спала или делала вид, что сплю. Марина оставляла ему еду в холодильнике, а утром пустая тарелка стояла в раковине, как единственное доказательство, что папа вообще приходил.

Но сегодня он появился в семь. Я услышала, как хлопнула дверь и зашуршали его шаги по холлу. Потом пришло сообщение: «Ужин в восемь. Будь внизу». Возможно кто-то счел бы такое обращение невежливым, а отношения странными, но мы давно привыкли посылать друг другу сообщения и не находили в этом ничего ужасного. Порой я радовалась, что отец находил время хотя бы на них. Впрочем, так было не всегда.

Я переоделась в джинсы и рубашку, потому что весь день провалялась в пижаме, так и не соизволив привести себя в порядок, а такой выбор одежды мог оставить хотя бы предположение, что я не настолько ленива. Спустилась по лестнице, касаясь кованых перил. Из кухни аппетитно тянуло чем-то мясным и травяным. Марина снова хорошо постаралась.

Стол был накрыт на двоих. Папа уже сидел во главе в расстегнутой на две пуговицы рубашке с закатанными рукавами. Таким домашним и расслабленным он бывал только здесь, и я знала, что когда он покинет кухню, снова превратится в бизнесмена Ермолова. Именно по этой причине мы и ели здесь, а не в большой столовой.

— Садись, — позвал он.

Марина принесла мясо, запеченные овощи и домашний хлеб. Расставила тарелки, улыбнулась мне и исчезла. Она работала у нас много лет и умела быть невидимой лучше всех, точно определяя, когда это больше всего необходимо.

Первые минуты мы ели молча. Папа одной рукой листал что-то в телефоне, а второй резал мясо, и удивительно, что у него получалось — последнее даже по тарелке не скользило. Я давно привыкла к этой картине.

— Алиса, — отложил он телефон. — Разговор есть.

— Слушаю.

— Ты закончила университет.

Я моргнула. Ожидала всего, но не таких очевидных и в то же время напрягающих заявления. Да, я закончила бакалавриат три месяца назад с красным дипломом по экономике и управлению. И очень надеялась, что на этом тема закрыта. Мне хотелось отдохнуть, и это была совсем не блажь, если взглянуть на мое детство. Я устала и отчаянно хотела свободы.

— Тебе вот-вот двадцать. У тебя образование. Голова на плечах, когда ты ее включаешь, — посмотрел он на меня, и в его голосе не было ни капли шутки. — Пора начинать работать.

Я положила вилку, остервенело пережевывая кусок мяса, который так некстати успела положить в рот. Наверное, мы оба понимали, что ничего настоящего он мне не поручит. Что, придумал очередную «тюрьму», куда можно меня спровадить?

— Через три недели будет закрытый аукцион в загородном клубе «Озерный». Там продают землю под застройку, и это очень хорошие участки. Народ соберется серьезный.

Я сглотнула и кивнула. В последние дни я слышала через стены обрывки его телефонных разговоров об этом.

— Я как раз в это время буду в Дубае, — невозмутимо продолжил он. — Там назначены переговоры, которые я переносил дважды, и третий раз не получится.

Он взял хлеб, разломил его и обмакнул в соус. Двигался спокойно и говорил ровно, будто рассказывал план на выходные, а у меня внутри тряслось все, что могло и не могло.

— На аукцион пойдешь ты.

Кусок помидора соскользнул с моей вилки и шлепнулся в тарелку. Я уставилась на папу.

— В смысле — я?

— В прямом смысле. Тебе все равно рано или поздно придется входить в эти круги.

— Пап. Я...

— С завтрашнего дня начинаешь работать в офисе. Будешь разбираться с документами по лотам и кадастровыми оценками, знакомиться с людьми. У тебя три недели.

— Три недели на то, чтобы выучить с нуля целую отрасль?

— Три недели на то, чтобы перестать бояться, — посмотрел отец мне в глаза. — Отрасль ты не выучишь. Сейчас тебе нужно разобраться, что продается, за сколько и зачем. Этого хватит.

Я молчала. В голове проносились картинки. Вот я в офисе, среди папиных людей в костюмах и документов с цифрами... Они смотрят и видят девчонку... папину дочку.

Отец покачал головой, глядя на меня, и я понимала, что на моем лице отразился весь ужас.

— Ты закончила школу в почти шестнадцать, — вздохнул он, и голос его стал мягче. — Университет — в почти двадцать, и с красным дипломом. Это раньше, чем некоторые вообще успевают поступить. Я знаю, что ты можешь. Вопрос, знаешь ли ты?

Это было нечестно. Он знал, куда бить. Знал, что после этих слов я не смогу даже попытаться отказать, потому что это значило бы признать, что четыре года учебы были пустышкой и декорацией. Они с матерью считали меня особенной, а частные учителя и взятки школе позволяли перепрыгивать через года обучения, для которых я оказывалась «слишком умной».

— Ладно, — ответила я. — Хорошо.

— Вот и умница.

Он допил вино и промокнул губы салфеткой, а потом добавил, будто вспомнив:

— Артем будет с тобой. В офисе и на встречах.

— Это понятно, он мой телохранитель, — проворчала я.

— Именно. И я очень надеюсь, что тебе в самом деле понятно и фокусов не предвидится. Ты будешь на виду. Тебя увидят мои партнеры и конкуренты. Не все из них будут рады.

Он не стал уточнять и называть имен. Просто дал понять, что мир, в который он меня отправляет, красив, но опасен.

Он поднялся и поцеловал меня в макушку.

— Завтра ты должна приехать к девяти. Не опаздывай.

И он ушел.

Я слышала его шаги по холлу, потом по лестнице, а следом хлопнула дверь кабинета. Рабочий день Сергея Ермолова не заканчивался никогда.

Я сидела одна за столом и ковыряла салат. В столовой было тихо, только часы тикали в холле. Марина проскользнула на кухню, убрала лишнюю посуду и попрощалась. Потом наступила тишина.

Насладиться которой я не успела...

Через минуту в столовую вошел Артем. Он был в домашней черной футболке и босиком. Открыл холодильник, достал контейнер с едой и тарелку, и сел напротив меня. Расположился как у себя дома…

— Марина оставила котлеты, — сказал он, накладывая. — Будешь?

— Я ужинала.

— А выглядит так, будто ты ковыряешь салат, не притронувшись к остальному. Это не ужин. А котлеты тебе, похоже, еще никто не предлагал. Завтра тебе понадобятся силы.

Он пододвинул мне тарелку. Я посмотрела на котлету, потом на него.

— Ты подслушивал?

— Стены тонкие, — усмехнулся он и откусил хлеб. — Даже странно для такого дома. Ах да, поздравляю, Ермолова. Идешь в большой бизнес.

— Я иду в ад.

— В аду теплее. В офисе кондиционер.

Я не выдержала и фыркнула. Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся. И слова вдруг прорвались наружу сами, хотя он был последним, кому я хотела бы жаловаться:

— Я правда ничего не знаю про аукционы. Про землю и строительство, про этих людей.

— А диплом?

— Диплом — это красивая бумажка в красной обложке. И я ненавижу его всей душой. У меня могло быть куда больше жизни и счастья, если бы из меня не пытались слепить самую умную. Но чем это мне поможет? Аукцион — это зал, где мужики в три раза старше меня будут смотреть на папину дочку и…

— Ну, ты не только папина дочка, — перехватил он мой взгляд. — Ты еще и кусаешься.

Я почувствовала, как щеки теплеют. От его взгляда, и того огонька на дне темных глаз. От того, как он сказал эти слова, будто говорил комплимент.

— Три недели, — вздохнула я. — Ты и я. Каждый день.

— Полно времени, — отозвался он, самозабвенно жуя свою котлету. Мне аж завидно стало. — Не дрейфь, вундеркинд. Справишься.

Я проснулась за час до будильника и сразу пожалела об этом.

За окном сиял безупречный летний рассвет, из тех, в которые хочется заползти обратно под одеяло и притвориться, что никакого аукциона не существует. Никакого офиса и никакого ужасного подъема в семь, чтобы оказаться в офисе к девяти.

Толком я не спала. Полночи читала про кадастровую оценку, потом провалилась в статью про градостроительные регламенты и очнулась в три часа ночи с телефоном на лице. Я не поняла почти ничего!