Я рискнула выглянуть из-за укрытия, как раз в тот момент, когда дверь «Гробницы» с тихим шипением закрывалась за спиной Маши.

Я медленно выползла из-за стола, снова плюхнувшись на стул. В висках стучало.

— Что это было? — Сильвия отложила телефон. — Увидела привидение?

— Хуже, — я протёрла ладонью лоб. — Я… я знаю эту девушку. Это моя подруга. Человек. Самый что ни на есть обычный. Что она делает здесь одна? И что ей за конверт передал бармен?

Сильвия прищурилась, наблюдая за моей паникой с нескрываемым интересом.

— О-о-о, интересненько! Может, у неё тут тайный роман с нашим кровососом? Хотя, — она сморщила носик, — нет, не похоже. Алекс предпочитает… более экзотичную кухню.

Её слова не успокоили, а лишь подлили масла в огонь. Маша. Конверт. Тайная встреча в баре для нечисти.

Я смотрела на закрытую дверь, за которой растворилась моя подруга, и чувствовала, как трещит по швам последний оплот моего старого, нормального мира. Теперь ничто не было таким, каким казалось.

После разговора с Сильвией я не спеша побрела домой. Раны, оставленные охотником, уже затянулись — моя регенерация работала на отлично. Но иногда я инстинктивно касалась тех мест, где были рваные края плоти. Физической боли не было, лишь неприятный, липкий осадок после встречи с тем, кто видел во мне дичь.

Но был в этой встрече и луч света, пробившийся сквозь тучи моего страха. Если этот охотник, этот наёмник, искал «художника» — значит, это не я. Мои ночные вылазки были неидеальны, да, но почерк был другим. Кто-то другой из моего… вида… орудовал в городе. И, судя по всему, очень умело меня подставлял.

В памяти чётко всплыла та самая зажигалка с моим адресом. Улика, подброшенная в карман жертвы. Пазл с громким щелчком начал складываться в ужасающую картину.

Но мысль о Маше снова беспокойно зашевелилась на периферии сознания. Что ей было нужно от бармена-вампира? Что он ей передал? Я, недолго думая, набрала её номер.

«Абонент временно недоступен…»

Странно. Маша никогда не выключала телефон. Написала смс:

«Привет! Завтра после моей смены встретимся? Есть что обсудить».

Без намёков, без паники. Просто предложение встретиться.

Дома я пыталась смыть под душем всё напряжение, скопившееся за эти месяцы. Воду можно было бы запатентовать как средство от паранойи — не помогло ни капли. Получилось лишь смыть пыль и запах бара. Не поев, я сразу завалилась спать, надеясь, что сон хоть ненадолго выключит мой вечно бдящий внутренний радар.

На следующее утро я встала с легким чувством голода и тяжёлой головой. Бабушка на кухне колдовала над сковородой, и воздух сладко пах жареным луком — но мой обострившийся нюх улавливал под этой вкусной оболочкой пустоту, отсутствие того, что мне было нужно. Мяса. Крови.

Пока я собиралась на работу, машинально проверила телефон. Ни звонков, ни ответа на сообщение. Тишина. «Ладно, — подумала я, — занята, наверное». Но на дне души зашевелилась чёрная, холодная змейка тревоги.

Утро и правда не задалось. Из-за пропуска вчерашнего ужина, мой внутренний хищник бушевал, требуя свою долю. Он начинал крушить всё изнутри: в висках стучало, мышцы ныли от ложной усталости, а пальцы сами по себе сжимались в кулаки, норовя оставить вмятины на дверном косяке.

Я вышла из дома, чувствуя себя бомбой замедленного действия. Раздражённой, голодной и невероятно уязвимой. Именно в таком состоянии, меня и вызвал к себе Борис Игнатьевич.

Он сидел за столом, рылся в бумагах и даже не посмотрел на меня, когда я вошла.

— Сегодня должен прийти капитан Следствие, — буркнул он. — Хочет поговорить со всеми, кто вскрывал тела с... особыми повреждениями. Обычная процедура. Будет спрашивать про характер увечий. Так как вскрытием занималась в основном ты, ты и побеседуешь с ним.

Моё сердце ёкнуло. Обычная процедура?

Капитан Следствие появился ровно в десять. Его взгляд был таким же пронзительным и безэмоциональным, как и в прошлый раз. Он уселся напротив меня в пустом процедурном кабинете, положив на стол тонкую папку.

— Елизавета, спасибо, что уделили время, — начал он, его голос был ровным, почти гипнотическим. — Просто уточню некоторые детали по вашим отчётам. Вы указали, что в ряде случаев повреждения носят следы… животного происхождения. Но при этом слишком точны для животного. Интересное наблюдение.

— Я лишь констатировала факт, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Края разрывов… нетипичные.

— Понимаю. Скажите, а во время работы с этими телами… вы не замечали ничего необычного? Может, посторонние запахи? Особые… ощущения?

Вопрос прозвучал как невинное любопытство. Но его глаза, холодные и изучающие, сверлили меня насквозь. Он выводил меня на чистую воду. Играл со мной.

— Запах формалина перебивает всё, — пожала я плечами, делая вид, что не понимаю намёка. — Ничего необычного.

В этот момент он неловко двинул локтем, и ручка с его папки упала на пол, покатившись прямо к моим ногам.

— О, простите, — произнёс он с лёгкой, наигранной досадой. — Неловкость.

Инстинктивно, почти не глядя, я молниеносно наклонилась и подняла её. Движение было слишком быстрым, слишком точным, слишком… нечеловеческим. Я замерла, зажав холодный пластик в руке, понимая, что попалась. Я не должна была так быстро среагировать.

Капитан Следствие медленно протянул руку, чтобы забрать её. Его пальцы ненадолго задержались на моих, и я почувствовала исходящий от него холод.

— Потрясающая реакция, — тихо заметил он, и в уголках его глаз заплясали едва заметные морщинки — подобие улыбки. — Прямо как у профессионального спортсмена.

Он взял ручку, его взгляд снова стал тяжёлым и пристальным.

— Вы точно ничего необычного за собой не замечали, Елизавета? Никаких… изменений?

Я сидела, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Но вместо страха его пристальный взгляд внезапно вызвал во мне волну раздражения. Кто он такой, чтобы смотреть на меня, как на насекомое?

— А это как относится к делу, капитан? — мои слова прозвучали на удивление холодно и грубо. Я откинулась на спинку стула, слегка запрокинув голову. — Или ваши служебные интересы внезапно расширились до моей личной жизни?

Я позволила себе медленно провести языком по верхней губе, глядя на него с вызовом.

— Если вам так уж интересно, что я замечаю за собой, могу предложить более… неформальную обстановку для допроса.

Он смутился. Настоящим, человеческим смущением. Его пронзительные глаза на мгновение опустились, он поправил несуществующую складку на рукаве, кашлянул.

— Я… э-э-то… я имел в виду сугубо профессиональные аспекты, — пробормотал он, и его официальный, отлакированный тон дал первую трещину.

После этого лёд был сломан. Вернее, он превратился в тонкую корку, под которой бушевала моя ярость и его сконфуженность. Мы проговорили ещё часа два. Я тщательно, с почти хирургической точностью, описала все тела, все раны, все свои «профессиональные наблюдения». Я заваливала его терминами, деталями, заставляя его концентрироваться на бумагах, а не на мне. Он делал пометки, кивал, и его взгляд уже не был таким всевидящим.

Наконец он встал.

— Благодарю вас, Елизавета. Вы… очень подробно всё изложили.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше необходимого, но теперь в нём читалась не подозрительность, а какая-то озадаченность. Затем развернулся и направился в кабинет к Борису Игнатьевичу.

Просидел он там добрых три часа. Когда вышел, выглядел немного помягшевшим. Кивнул мне на прощание и удалился.

В голове пронеслись слова Орлова: «офисный клерк». Да, этот не был опасен. Беззубый щенок по сравнению с такими, как Влад или Орлов. Без прямой указки сверху он вряд ли бы сунулся дальше бумаг.

После окончания рабочего дня на телефон пришла смс от Маши. «Нет, сегодня не получится. Давай в субботу в Гробнице в 6 вечера. Мне нужно с тобой тоже поговорить. Серьёзно».