***

Обычная жизнь превратилась в полосу препятствий. Я раздавила ручку у двери, просто пытаясь её открыть. Сорвала петлю с шкафчика в морге, потянувшись за папкой. Наступила на любимый бабушкин напёрсток — и раздавила его в лепёшку. Аркадий уже смотрел на меня с суеверным страхом и советовал «почаще исповедоваться, а то сила не от Бога». Я начала всего бояться. Брать хрупкие предметы, обнимать бабушку, гладить кота во дворе. Моя сила была как слон в посудной лавке — неуклюжая, непредсказуемая и очень разрушительная.

Но всё это были цветочки по сравнению с…моралью.

Я поняла, что не могу просто так сидеть и ждать, пока мой зверь снова захочет на прогулку. Ему нужна была... разрядка. Охота. Но мы с ним, после того лесного зайца, заключили негласный пакт: ни один невинный хвост не пострадает. Что же делать?

Ответ пришёл сам собой. Вернее, его принёс вечерний выпуск новостей, который смотрела бабушка. «...по-прежнему находится в розыске гражданин Петров, подозреваемый в серии жестоких нападений на пожилых людей...» — вещал телевизор, показывая отталкивающую рожу с крошечными глазками-щёлочками. Бабушка фыркнула:

— Вот урод! Таких в петлю!

А я замерла. Внутри всё сжалось в тугой, радостный комок. Мой зверь поднял голову и с интересом посмотрел на экран. Не с голодом. С... одобрением.

Мысль была чудовищной, отвратительной и идеальной. Что, если... охотиться на таких? На тех, кто этого заслуживает? Убирать мусор не только из квартиры, но и с улиц города? Быть не монстром, а... санитаром. Крипто-санитаром.

План созрел мгновенно. Я нашла в интернете последние статьи о этом Петрове. Его последнее место работы, притоны, где он торчал, район, где его в последний раз видели. Это был не самый безопасный район города.

Вечером я сказала бабушке, что выйду на пробежку. Надела тёмную одежду и пошла. Сердце колотилось не от страха, а от предвкушения. Я шла по тёмным улицам, и мои чувства работали на полную катушку. Я слышала каждый шорох в подворотне, чувствовала запах страха, пота и дешёвого алкоголя.

И вот он. Сидел на лавочке в сквере, пил что-то из бутылки и что-то невнятно бормотал. Тот самый, с экрана. Рядом валялась сумка пожилой женщины — явно не его.

Я сделала глубокий вдох и шагнула из тени. Он поднял на меня мутные глаза.

— Чего тебе, сучка? — просипел он.

Внутри всё закипело. Но не ярость. Скорее, холодная, уверенная сила. Я не стала превращаться полностью. Только когти. Только клыки. И глаза, которые загорелись в темноте жёлтым светом.

— Иди отсюда, пока цела, — рыкнул он, но в его голосе уже послышалась трещина.

Я издала тот самый низкий, вибрирующий горловой звук, что практиковала в лесу. Это был не рык. Это было обещание.

Он увидел мои когти, блеснувшие в свете фонаря. Увидел мою улыбку. Его собственное мужество испарилось вместе с алкогольными парами. Он затрясся, попытался вскочить и бежать, но его ноги подкосились.

— Деньги? Драгоценности? Забирай всё! — запищал он, тыча в мою сторону дрожащими руками.

Я медленно покачала головой. Потом сделала шаг вперёд. И ещё один. Моя тень накрыла его полностью.

Охота заняла меньше минуты. Я не стала его убивать. Просто... хорошенько напугала. Показала, каково это — быть беспомощным перед тем, кто сильнее. Он плакал, бормотал что-то о «чёрте лохматом» и обещал всё рассказать полиции.

Я просто развернулась и ушла. На следующий день в новостях показали того самого Петрова. Он сидел в отделении и взахлёб, путая показания, рассказывал о «страшном волке-оборотне», который напал на него и заставил сознаться во всех грехах. Полиция, конечно, списала всё на бред алкоголика, но все улики были при нём. Его взяли.

Я смотрела на экран и ела свою утреннюю порцию сырого фарша. Впервые за долгое время он показался мне по-настоящему вкусным.

Моральный выбор был сделан. Я нашла способ кормить зверя, не теряя себя. Пусть и весьма своеобразный.

— Что-то ты сегодня очень довольная, Лизанька. Улыбаешься во весь рот.

— Так жизнь налаживается, бабуль, — честно ответила я, облизывая палец. — Понимаешь, я наконец-то нашла... свою диету.

— Диету? — она нахмурилась. — А это не вредно?

— Очень даже полезно, — улыбнулась я, и мои обычные, человеческие зубы блеснули в утреннем свете. — Для меня и для общества в целом.

Утро было на удивление ясным, а я — выспавшейся и... сытой. Плотный завтрак из шести сырых яиц (аккуратно выпитых из скорлупы в кружку, пока бабушка не видела) и хорошей порции свежего фарша творил чудеса. Внутренний зверь довольно урчал где-то глубоко внутри, напоминая сытого кота, и позволял мне чувствовать себя почти человеком. Почти.

Я пришла на работу раньше всех, наслаждаясь непривычной тишиной морга. Ни Бориса Игнатьевича с его утренними причитаниями, ни перешёптываний Аркадия и Юры. Только густой запах формалина да мерцающий свет люминесцентных ламп.

Именно в этой благостной тишине до меня вдруг дошло. За последние недели я была так занята своими внутренними демонами, попытками контролировать превращения и поиском этичного источника пропитания, что совершенно забыла о внешней угрозе. О том самом «художнике», чьи работы я с таким жутким фанатизмом изучала. О телах, которые приходилось вскрывать.

Словно лунатик, потянувшийся к выключателю, я оказалась перед массивным металлическим шкафом, где хранились архивы недавних дел. Мои пальцы сами нашли нужные папки — те самые, с фотографиями «творческого подхода». Я лихорадочно пролистала их, вглядываясь в снимки ран, в эти жуткие, почти ритуальные узоры.

И тогда меня осенило. Ясная, холодная, как скальпель, мысль. А что, если это не он? Что если это... я?

Ведь были же ночи, после которых я просыпалась с содранными кусками кожи на костяшках, с землёй под ногтями и смутными воспоминаниями о беге и... охоте. Я списывала это на неудачные падения во время своих «прогулок». Но что если мои прогулки были куда менее невинными?

Сердце заколотилось чаще. Я почти физически ощутила, как мой внутренний зверь, секунду назад дремавший, насторожился. Он почуял мой страх. Свой страх.

Я рванула в основное помещение, к холодильным камерам. Мне нужно было взглянуть на них сейчас, немедленно, пока я одна. Проверить безумную гипотезу.

Дверь камеры с тихим шипением отъехала в сторону, выпустив облако ледяного пара. Я потянула ближайший ящик. Тело мужчины, того самого уголовника. Я снова всмотрелась в раны, в их причудливый, хаотичный, но на самом деле узнаваемый рисунок. И в самый крупный разрез на груди, где среди мяса и рёбер...

Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Послышались шаги. Не тяжёлый, уверенный шаг Бориса Игнатьевича и не шаркающая походка санитаров. Это были чёткие, быстрые, незнакомые шаги.

Я инстинктивно рванулась к пульту, чтобы закрыть ящик, но было уже поздно. В проёме двери замерла фигура.

Невысокий, поджарый мужчина в аккуратном, но немарком тёмном костюме. Лицо худое, с пронзительными, слишком внимательными глазами серого цвета, которые казались чуть старше всего остального существа. Он держал в руках удостоверение.

— Здравствуйте. Капитан Следствие, — он произнёс это так, будто «Следствие» была его фамилией. Возможно, так и было. Его взгляд скользнул по мне, по открытому ящику с телом, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Я по поводу инцидента с гражданином Петровым. И по поводу... этого.

Он кивнул в сторону тела. Его голос был ровным, профессиональным, но в нём не было привычной грубоватости наших ментов. В нём была... тихая, неумолимая точность. Как у хирурга.

У меня перехватило дыхание. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Это был не обычный следователь. Обычных не интересовали такие мелочи, как серийный маньяк, когда в городе полно насущных дел. И уж тем более их взгляд не заставлял кожу на спине покрываться мурашками и вызывать первобытное желание выть и бежать.