Если вам скажут, что работа в морге — это сплошная романтика, тишина и умиротворение, не верьте. Врут.

На самом деле, это вечно скрипящие двери (наша, например, издавала звук, будто её режут тупым ножом), пахнущий на всю округу формалин и начальник, который вечно не в духе. А ещё — вечная нехватка салфеток. Но я не жалуюсь. Честно.

В тот день я вкатила в отделение тележку со своим первым «подопечным». Гражданином, который отправился в мир иной, судя по всему, от скуки — такое у него было удивлённое лицо.

— Смирнова, — донёсся из кабинета голос Бориса Игнатьевича, моего босса. — Не копайся там! Приёмка в десять, бумаги к одиннадцати, вскрытие в полдень! Чё как в аптеке, растянула!

Борис Игнатьевич был человеком старой закалки. Говорил так, будто всё ещё командовал полком, а не заведовал моргом.

—Так точно, Борис Игнатьевич! — бодро откликнулась я, хотя внутри всё сжалось в комок. — Уже всё делаю!

Я потянулась за скальпелем. Руки не дрожали — вот что тренировка делает. Гордость распирала. А потом я взглянула на руки покойного. Ссадины, мозоли. Руки, которые держали лопату, или молоток, или ребёнка. Жизнь.

И тут мои собственные пальцы свела судорога. Резкая, противная. В висках застучало. И перед глазами поплыли картинки: Тёплый пол. Удар в колено. Осколок стекла. И запах. Свежей земли, хвои и… чего-то медного, сладкого. Страха.

Я дёрнулась, едва не уронив инструмент.

— Смирнова! — рявкнул Борис Игнатьевич. — Ты там не разнежилась?

— Всё в порядке! — пискнула я в ответ.

Вдох-выдох, Лиза, соберись. Ты же почти врач.

Я снова взяла скальпель. Лезвие блеснуло под люминесцентными лампами. Разрез — идеально ровный. Я уже было настроилась на профессиональный лад, как мой нос снова подвёл меня.

Прямо под смрадом смерти и химии витал другой запах. Свежая кровь. Та, что пахнет жизнью, адреналином, охотой. У меня так прибавилось слюней, что я едва сглотнула. Что за ерунда?

Закончив, я помчалась к раковине. Мыла руки трижды, до красноты, стараясь смыть вместе с запахами этот странный, звериный интерес, который предательски копошился где-то глубоко внутри.

В кармане запищал телефон. Бабуля. Шестой звонок подряд.

— Лизанька! Ты жива? Почему не берёшь? Ты поела? — её голос, тонкий и тревожный, впился мне в ухо.

— Жива, бабусь, всё хорошо. Работаю, — уткнулась лбом в холодный металл раковины.

— А… Ну ладно. А то мне опять этот пёс чёрный снился. Во дворе рыщет, кости грызёт. Ты будь осторожней, доченька.

— Обязательно, — пообещала я, глядя на свои вымытые до стерильности руки и представляя, как они разрывают плоть. Желудок предательски и громко заурчал.

— Лизанька! Ты голодная! Съешь пирожок, я тебе в сумку положила! С капустой!

Я потянулась к своей сумке и нащупала свёрток в клетчатой тряпочке. Рядом лежала папка с дипломом. Я провела языком по зубам. Ровным, человеческим.

— Спасибо, бабушка. Как раз собиралась.

Я положила трубку и упёрлась руками в раковину, глядя на своё отражение в хромированном кране. Обычное лицо. Уставшее. Ничего особенного.

Просто первый рабочий день. И дикое, звериное желание зажевать этот самый пирожок с капустой чем-то посерьёзнее. Пирожок с капустой на вкус был как пирожок с капустой. Разочарование. А ведь в глубине души я почему-то ожидала, что после вчерашних… э-э-э… непонятных сновидений с беготней по лесу, мои вкусовые рецепторы потребуют крови и печени с луком.

А нет. Бабушкина выпечка по-прежнему рулила.

Я уже собиралась заварить себе чай в крошечной комнатке для персонала, как дверь распахнулась и на пороге возник Борис Игнатьевич. Его борода, казалось, вибрировала от негодования.

— Смирнова! Чайник отложи! К нам «гости» с улицы прибыли. Приёмка вне плана. Видимо, кто-то очень торопился отправить нам свой бренный сосуд, — проворчал он, и я заметила, как он нервно потирал пальцы. — Иди, знакомься. Дело… своеобразное.

«Своеобразное» от Бориса Игнатьевича звучало так же, как «интересненькое» от таксиста, который везёт тебя в глухую промзону ночью. Сердце ёкнуло.

— А что с ним? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Сама увидишь. Там… этакий творческий подход. Очень. Словно Пикассо взялся за анатомию с особым энтузиазмом.

Я последовала за ним, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От какого-то странного, щекочущего предвкушения. Как будто я на пороге чего-то важного. Или ужасного. Или и того, и другого сразу.

В приёмной стояла новая тележка. И над ней столпились двое санитаров — Аркадий и Юра, наш местный комический дуэт. Аркадий, мужчина с лицом вечного деда Мороза, бледнел. Юра, щуплый паренёк в очках, что-то нервно бормотал себе под нос на каком-то южном диалекте:

— Такая штука… я щас, малясь, и не знаю, куда дивиться. Ни с того ни с сего, прямо какая-то страшная сказка…

Я подошла ближе. Молния на мешке была уже расстёгнута. И запах… О, да. Это был не просто запах смерти. Это был запах… пиршества. Грубого, дикого, не знающего правил. Пахло лесной подстилкой, медью и чём-то ещё, от чего ноздри щипало, а в животе ёкало уже не от голода.

Я сделала шаг вперед и заглянула внутрь.

И… обомлела.

Борис Игнатьевич не преувеличивал. Это было не просто тело. Это был пазл. Очень сложный. И собранный пьяным садистом. Ничего личного, просто… искусство такое.

И тут мой собственный желудок сделал сальто. Но не от отвращения. Нет. Во рту снова возник тот самый сладковатый, медный привкус. Охоты. А в ушах отдалось далёкое-далёкое эхо… рычания.

Я отпрянула, упёршись взглядом в кафель.

— Ну что, доктор? — раздался рядом голос Бориса Игнатьевича. — Впечатляет? Готовь инструменты. Будем разбираться, что тут наш «художник» нарисовал.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Аркадий, Юра, — голос Бориса Игнатьевича прозвучал сухо, — помогите доктору переложить... объект на стол. Аккуратно, а то развалится раньше времени.

Аркадий, бледный как наш главный "клиент", перекрестился:

— Ну ты и сказал, Борис Игнатьевич... Прямо как в том анекдоте про сапёра — одно неверное движение и ты уже в кусках. Только тут куски уже готовые.

Юра, бледнея ещё сильнее, забормотал:

— Точно... Как тот сапёр в анекдоте... Одно движение и ты уже кусочками... А они тут уже готовые...

Мы переложили тело на стол. Оно было удивительно лёгким. Слишком лёгким для взрослого мужчины. Будто кто-то вынул всё ненужное, оставив только... художественную часть.

— Ну, доктор, — Борис Игнатьевич скрестил руки на груди, — показывай класс. С чего начнём? С описи повреждений или сразу с причин смерти?

Я провела ладонью по лбу. Рука дрожала. Предательски дрожала.

— С повреждений, — выдавила я. — Надо же понять... технику исполнения.

Борис Игнатьевич хмыкнул:

— Технику? Да тут целая выставка современного искусства! Смотри-ка — здесь явно острый предмет, а здесь... — он ткнул пальцем в одну из ран, — будто зверь постарался. Когтистый такой, голодный.

У меня перехватило дыхание. В ушах снова зазвучало то самое рычание. Ближе. Громче.

— Возможно, — прошептала я, — животное...

— В нашем-то городе? — Борис Игнатьевич фыркнул. — Максимум — бродячие собаки. Но это... — он покачал головой, — это что-то другое. Что-то... с извращенной фантазией.

Я взяла пинцет с дрожащими руками. Прикоснулась к краю раны. И вдруг...

Перед глазами поплыли картинки. Тёмный лес. Лунный свет, пробивающийся сквозь ветви. И тот самый сладковатый привкус охоты во рту.

— Доктор! — голос Бориса Игнатьевича вернул меня в реальность. — Вы вообще со мной? Или уже в обеденный перерыв ушли?

— Извините, — пробормотала я, отшатываясь от стола. — Я... мне нужно... минутку.