— Чуют, — просто сказала бабушка. — Пёс чует. А Охотник идёт по следу. Говорят, они кровью чуют друг друга. Как акулы в океане. Охотник чует дикую душу, а дикая душа чует Охотника за версту. Страх перед ним в крови сидит.

— А ещё... говорят, у каждого Охотника есть свой знак. Печать такая. Чтобы свои понимали, с кем имеют дело.

Я невольно сунула руку в карман, сжимая в кулаке ту самую странную монету. Её шероховатые края впились в ладонь.

— И... что, этот Охотник, он всегда... плохой? Он убивает? — прошептала я.

Бабушка хмыкнула.

— Плохой, хороший... Это для сказок, детка. Он — необходимость. Как гроза. Кого-то она напугает, кого-то прибьёт к земле, а для кого-то — живительная влага. Всё зависит от того, с какой стороны молнии оказаться. Если твои намерения чисты и ты хочешь совладать со своей природой, а не сеять хаос... он может стать и учителем. А если нет... — она провела пальцем по горлышку, и жест этот был ужасающе будничным. — Тогда он будет палачом. Всё просто.

Она отряхнула руки от земли, будто только что рассказала не о древнем кровавом заговоре, а о рецепте соления огурцов.

— Ну, вроде и всё с фикусом. Справилась ты, молодец. Пойду, прилягу, голова что-то раскалывается от всех этих сказок.

Она поднялась и, шаркая тапками, побрела к своей комнате, оставив меня наедине с фикусом, монетой в кармане и новой, разверзшейся бездной вопросов.

Я всё убрала, поставила фикус на окно и, словно в тумане, побрела в ванную. Голова гудела от бабушкиных «сказок», которые были куда реальнее любого отчёта в морге. Охотники. Псы. Проводники. Кровавое равновесие.

Вода хлестнула мне в лицо, смывая землю и пот, но не смывая тяжёлые мысли. Я стояла, упираясь ладонями в кафель, и пыталась привести в порядок хаос в голове. И тут меня осенило.

Словно молния, ударила одна-единственная мысль, от которой перехватило дыхание.

Бабуля назвала меня охотницей.

Не добычей. Не жертвой. Не «дикой тварью». Именно охотницей.

Почему?

Если во мне просыпается что-то дикое, чужое, и за мной уже идут по пятам эти... Охотники... чтобы «усмирить» или «убрать», то почему она, знающая все эти страшные сказки, употребила именно это слово? Слово, которое принадлежит им? Тем, кто охотится?

Вода продолжала течь по спине, но меня бросило в жар. Я выключила душ и накинула полотенце, не вытираясь, выбежала в комнату.

— Ошиблась? — прошептала я самой себе, глядя в запотевшее зеркало. — Причудилось? Или... Или она знает что-то, чего не знаю я?

Я прижала ладони к вискам, пытаясь вспомнить тот вечер во всех деталях. Её голос. Интонацию. В нём не было страха или осуждения. Была... констатация. Как если бы она сказала «ты же у меня врач» или «ты же у меня блондинка».

«Ты же у меня охотница теперь».

И тогда в памяти всплыли другие её слова, только что сказанные у фикуса: «Самые сильные из Охотников сами когда-то были по ту сторону баррикады».

Лёд пробежал по позвоночнику. Что, если это не ошибка? Что, если это не метафора? Что, если бабушка, с её странными провалами в памяти и внезапными прозрениями, видит во мне не жертву, а... потенциального преследователя? Ту, кто не бежит, а идёт по следу? Ту, кто способна не поддаться своей дикой природе, а направить её?

Я посмотрела на свои руки. Руки, которые вчера боялись собственной силы. А сегодня... Сегодня в них, помимо страха, зародилось что-то новое. Жёсткое. Решительное. Любопытство к той монете в кармане куртки сменилось жгучим желанием изучить её. Не выбросить, а понять.

Может, бабушка права? Может, во мне просыпается не просто зверь, а именно Охотник? Тот, кто способен совладать и с собой, и, возможно, с другими? Тот, кого боятся те самые «дикие твари» из бара?

Дрожь прошла по телу, но это была уже не дрожь страха. Это была дрожь предвкушения. Осознания собственной силы, какой бы ужасной она ни была.

Я медленно выдохнула и посмотрела на своё отражение в зеркале. Глаза были большими, полными недетского понимания.

— Хорошо, — тихо сказала я сама себе. — Допустим, я охотница. Значит, пора перестать вести себя как добыча. Пора учиться.

Осознание того, что ты, возможно, не просто монстр, а монстр с потенциалом охотника, — штука воодушевляющая. По крайней мере, на первые полчаса. Потом приходит трезвая мысль: а как, собственно, этим всем пользоваться? С чего начать?

Я решила подойти к вопросу с научной точки зрения. Если во мне есть некий потенциал, его надо изучить. Провести эксперименты.

Эксперимент №1: Кухня, утро. Стимул: сырое мясо. Я купила самый кровавый стейк, каким только пугают веганов, и положила его перед собой. Смотрела на него. Внутренне командовала: «Ну, давай! Превращайся! Острые когти должны сами вылезти и разорвать его!». Результат: я проголодалась и пожарила стейк. Было очень вкусно. Превращения не случилось. Вывод: мой внутренний зверь — гурман и терпеть не может сырятину.

Эксперимент №2: Ванная, вечер. Стимул: агрессия. Я смотрела в зеркало и старательно злилась. Вспоминала Бориса Игнатьевича, кричащего про акты; таксиста, вышвырнувшего меня; охранников в баре. Я корчила рожи, рычала на своё отражение. Результат: я поняла, что выгляжу как золотой ретривер, пытающийся прогавкать. На большее мой лицевой аппарат не способен. Вывод: мой внутренний зверь — философ и предпочитает сохранять олимпийское спокойствие.

Неделя экспериментов не дала ровным счётом ничего. Я уже начала думать, что всё это — галлюцинации на почве профессионального выгорания. Но судьба, как всегда, подкинула сюрприз. В самый неподходящий момент.

В квартиру пришла соцработница. Молодая, строгая девушка в очках с блокнотом в руках. Пришла с внеплановой проверкой — то ли кто-то нажаловался на «странную старушку», то ли у них был плановый рейд.

Бабушка, к счастью, дремала в своей комнате. Я, стараясь выглядеть максимально нормально и благонадежно, наливала гостье чай.

— Так вы говорите, Анастасия Петровна ни на что не жалуется? — соцработница уточняла, бдительно оглядывая квартиру.

— Абсолютно! — я слащаво улыбалась. — Цветы пересаживаем, сериалы смотрим. Всё как у людей.

И в этот самый момент мой организм, на которого не подействовали ни стейк, ни лунный свет, решил отреагировать на стресс. На стресс от вранья и боязни, что у бабушки отберут единственный дом.

Я почувствовала знакомый, уже почти забытый привкус меди на языке. В висках застучало. Зрение стало каким-то... острым. Я вдруг отчётливо увидела каждую пору на коже соцработницы, каждую пылинку, летающую в воздухе, и с ужасом осознала, что могу по запаху определить, какой шампунь она использует.

— С вами всё в порядке? — девушка нахмурилась, заметив, что я замерла с чайником в руке и странно на неё смотрю.

— Да-да! — пискнула я, и мой голос прозвучал на тон выше обычного. — Просто... чайник тяжёлый!

Я поставила его на стол и судорожно сглотнула. Нужно было успокоиться. Сейчас. Немедленно. Я попыталась дышать глубже, но вместо успокоения почувствовала, как по спине пробежала знакомая дрожь. Лёгкая, щекочущая. И самое ужасное — у меня начал чесаться нос. Сильно. Невыносимо.

— Вы знаете, — говорила соцработница, листая блокнот, — мы получили сведения, что ваша бабушка может нуждаться в...

— Апчхи! — это был не просто чих. Это был мощный, оглушительный рев, больше подходящий медведю или, простигосподи, тигру. От чиха слетели очки с носа у соцработницы, а занавеска на кухне задрожала.

Воцарилась мёртвая тишина. Я сидела, широко раскрыв глаза, и боялась пошевелиться. Казалось, ещё одно движение — и из меня полезет что-то, с чем не справится даже МЧС.

Соцработница медленно подняла очки. Смотрела на меня не мигая.

— У вас... это... аллергия? — голос её дрогнул.

— Да! — выдохнула я с нездоровым энтузиазмом. — На... на социальную несправедливость! И на пыль! Очень сильно на пыль!