Сообщение вызвало лёгкую тошноту. «Серьёзно». Что это могло значить? И почему именно в «Гробнице»? Стало не по себе.

***

Утро следующего дня началось с тревожного звоночка — вернее, с его отсутствия. Войдя в морг, я сразу почувствовала неладное. Слишком тихо. Слишком… пусто.

Первым делом я направилась к шкафу, где хранились текущие дела. Полка, отведённая под дела «художника», была пуста. Исчезли не только папки, но и все образцы, фотографии, диски с записями камер.

Сердце ушло в пятки. Я почти бегом бросилась в холодное отделение. Холодильные камеры, где должны были храниться неопознанные останки последних жертв, были пусты. Чисто вымыты и пусты. Словно их никогда и не было.

Последней надеждой был архив. Я влетела в подвал, сломав по пути ручку двери (опять!). Стеллажи с делами десятилетней давности стояли нетронутыми. Кроме одного. Той самой полки, где лежало дело №347. Там теперь аккуратно стояли папки с отчетами о несчастных случаях на производстве за 2015 год.

Всё. Все улики. Все доказательства, все ниточки, ведущие ко мне и к настоящему убийце, были стёрты.

Я вломилась в кабинет к Борису Игнатьевичу, не постучав.

— Борис Игнатьевич! Папки! Тела! Они исчезли! Художник...

Он медленно повернулся ко мне. Его лицо было усталым и каменным.

— Какие папки, Смирнова? — отрезал он сухо, без единой эмоции в голосе. — Мы больше этим не занимаемся. Забудь. И займись, наконец, своей настоящей работой. Приёмка, акты, текучка. Всё.

Он повернулся к окну, ясно давая понять, что разговор окончен. Его спина была непробиваемой стеной.

Я стояла, парализованная. Это было не просто забвение. Это была система. Кто-то очень могущественный нажал на рычаг, и гигантская машина провернулась, стерев всё в порошок. И мой начальник, мой всегда такой несгибаемый Борис Игнатьевич, просто подчинился.

Я вышла из кабинета, чувствуя себя абсолютно пустой. Охотники, вампиры, суккубы — всё это казалось теперь почти милой сказкой по сравнению с леденящей душу реальностью: кто-то позаботился о художнике и его «творениях».

Пятница. Конец самой долгой и бесполезной недели в моей жизни. Я отрабатывала смену на автопилоте, чувству себя механизмом, который тихо скрипит на износ. Домой шла, почти не видя дороги, и по привычке зашла за своим «пайком». Пакет с холодным, влажным фаршем в руке был единственной знакомой тяжестью в этом внезапно поплывшем мире.

Дома пахло сдобой и уютом, который больше не проникал внутрь. Бабушка сидела за кухонным столом, её слепые глаза были направлены прямо на дверь, будто она ждала.

— Принесала своего мяска, я слышу, — сказала она без предисловий. Её голос был непривычно плоским, без обычной мягкой поволоки. Она обнюхала воздух. — Уже не первый раз. Думаю, ты уже прошла полный этап обращения. Чую я в тебе звериное. Поди, давно обращаешься?

Я застыла на пороге, сжимая пакет так, что целлофан затрещал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Бабуля… я…

— Не хотела тебе такой участи, — перебила она, и её голос дрогнул. — Молчала до последнего. Надеялась, обойдёт. Но нет… Проклятие наше семейное. Твой прадед таким был. Не уберегли его тогда. Думали, на нём и оборвётся. Думали, тебя пронесёт. А нет… Видать, твоя работа подтолкнула. Слишком близко к краю подошла, слишком много смерти увидела. Она и разбудила то, что спало.

— Бабуля, — голос мой сорвался на шёпот. — Почему ты молчала всё это время? Я же спрашивала, я же рассказывала про сны, про странности!

Она тяжело вздохнула, её морщинистые пальцы сжались в кулаки.

—Знаю, внученька, знаю. Не хотела верить. Не хотела пугать тебя раньше времени. Коль уж обратилась… — она выдохнула, и в её позе появилась какая-то твёрдая решимость. — Очень хорошо, что сразу научилась контролировать своего зверя. Хоть немного.

Она приподняла голову, её невидящие глаза будто сверлили меня.

— За охотников не переживай. Не тронут тебя. Пока не убьешь никого. Ты же… не убивала?

В её голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, человеческий.

— Нет, бабуль, — я покачала головой, чувствуя, как камень сваливается с души. — Я думала, что это я. Но нет. Кто-то другой. Кто-то подставляет меня.

Бабушка задумалась, её пальцы принялись выбивать нервную дробь по столу. Потом она резко хлопнула ладонью по столу, заставив меня вздрогнуть.

— Так! Ладно! Значит, так. Она потянулась к своему верному багету, лежавшему рядом, и постучала им по столу для важности. — Я знаю способ усмирения. Не избавиться, нет. А сделать так, чтобы ты могла свою… диету… свести до минимума. Чтобы не рвало тебя на части по ночам.

Она встала и подошла ко мне вплотную, тыча багетом мне в грудь. Её лицо было суровым и невероятно мудрым.

— Тебе нужно найти баланс. Между зверем в тебе и твоим предназначением».

— Предназначением?» — растерянно переспросила я.

— Ага! — она ткнула меня багетом чуть сильнее. — Ты же сама хотела! Быть полезной! Лечить людей, добро делать! А тут конфликт у тебя внутри произошёл! — Багет снова упёрся в мою грудь, прямо в сердце. — Ты должна понять, как свою волчью силу, свою ярость эту… на благо обратить. Для других. Не прятать её, не душить, а направить. Вот тогда и баланс найдёшь. И голод отступит. Потому что ты будешь не просто есть, чтобы выжить. Ты будешь… восполняться. Через дело.

Я смотрела на неё, на эту маленькую, почти слепую старушку, которая оказалась сильнее и мудрее всех охотников и вампиров вместе взятых. И впервые за долгое время внутри не заурчало что-то голодное и тёмное. Впервые там посветлело.

— Как? — спросила я уже без отчаяния, с надеждой.

— А это тебе думать, внученька, — она снова села и принялась наливать чай. — Твоя сила, твоя и задача. А я вот пирожки печь буду. С капустой. Или с мясом, если захочешь. Выбор за тобой.

Выбор. Да, он был. Не между человеком и монстром. А между тем, как использовать свою природу. Я посмотрела на пакет с фаршем, потом на бабушку. И впервые улыбнулась по-настоящему за последние несколько недель.

С капустой, бабуль. Сегодня — с капустой.

Мы говорили с ней ещё долго, допивая остывший чай. Я рассказала ей всё. И про охотников, и про Влада, и про пропавшие тела. Она слушала, кивая, и временами её лицо омрачалось.

— Вот и я про своего чёрного пса думала, — призналась она, разминая пальцы. — Снился он мне, чудился во дворе… Думала, кто-то беду наводит, порчу насылает. Ан это, выходит, про тебя всё было. Чуяло моё сердце перемены да опасность твою. Видела я тебя уже не прежней, а иной. Сквозь пелену эту слепую.

Я вспомнила то утро, её слова, брошенные почти что вскользь. «Ты же у меня охотница теперь».

— Бабуля, а почему ты тогда меня охотницей назвала? Ты же не могла знать...

Она немного помолчала, её слепые глаза будто смотрели в самую суть вещей. — Тот, кто смог укротить своего зверя сразу, с первого раза, не обличаться в него при каждой капле крови… у того потенциал. Не добычи, а именно охотника. Великого, может быть. Сильный дух куда важнее сильной лапы.

Она сделала паузу, давая мне это осознать.

— А раз уж такой важный господин к тебе проявил интерес…

— Влад, бабуль.

— Ах, да, Влад, — она повела плечом, будто его имя было не важнее имени соседского кота. — Так вот. Раз он к тебе присматривается, значит, видит то же, что и я. Не угрозу. Не ошибку. А потенциал. Редкий и ценный. Он не стал бы тратить время на обычную оборотеньшу, которая от своего нюха с ума сходит.

Её слова падали, как камни в воду, и круги расходились, меняя всю картину моего мира. Я была не проблемой. Я была… перспективой.

— Так что не ной, внучка, — заключила она, снова становясь суровой старухой с пирогами. — Голову включи. Силу свою на дело направь. А там посмотрим, кто кого подставляет.

Она допила чай и поднялась, чтобы поставить пирог в печь. А я осталась сидеть за столом, переваривая услышанное.