— Я... я ничего не знаю о Петрове, — выдавила я, стараясь отвести взгляд от его пронзительных глаз.

— Странно, — он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг будто сгустился. — Вы ведь проводили вскрытие предыдущих жертв с аналогичными... повреждениями. И, судя по записям, проявляли к ним повышенный интерес. Очень профессиональный, надо заметить.

Он подошёл совсем близко, не к мне, а к столу. Его взгляд упал на рану на груди трупа. На тот самый узор, который я только что рассматривала.

— Любопытная манера, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала не профессиональная заинтересованность, а что-то иное. Знающее. — Спираль. Древний знак. Метафора бесконечности. Или ловушки. В зависимости от того, с какой стороны смотреть.

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Его глаза были бездонными.

— Вы не находили ничего подобного в более ранних архивах, доктор? Никаких... совпадений?

Вопрос повис в воздухе. Он знал. Он знал о моих визитах в архив. Он знал всё.

Мой внутренний зверь, секунду назад напуганный, вдруг ощетинился. Глухое рычание родилось где-то в глубине грудной клетки, но я с силой проглотила его, превратив в нервный кашель.

— Нет, — прохрипела я. — Ничего. Это... уникальный случай.

Он удерживал мой взгляд ещё несколько невыносимо долгих секунд, а потом медленно кивнул.

— Понятно. Жаль. Будьте так добры, подготовьте для меня полные отчёты по всем подобным случаям за последний год. Я буду... внимательно их изучать.

Он положил на стол свою визитку. На ней не было ни имени, ни звания. Только название какого-то федерального агентства с номером и фамилия: «Капитан Следствие».

— Я буду на связи, — сказал он и, развернувшись, вышел так же бесшумно, как и появился.

Я стояла, вцепившись пальцами в холодный металл стола, и пыталась перевести дыхание. Воздух в помещении, казалось, всё ещё вибрировал от его присутствия. Это был не следователь.

Это был Охотник. И он пришёл по моему следу.

***

Рабочий день прошёл на удивление спокойно, словно визит того, Капитана Следствие, был всего лишь дурным сном. Но ледяной комок в животе и звериное чутьё, шептавшее «опасность, опасность», не отпускали ни на секунду. Я спокойно выполняла свои обязанности, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Самое странное началось, когда я, собравшись с духом, проговорила Борису Игнатьевичу про просьбу «капитана» подготовить отчёты. Я ожидала ворчания, сарказма, вопросов. Но его реакция была поразительной.

Он побледнел так, что его борода показалась на его лице единственным тёмным пятном.

— Следствие? Сам лично был? — переспросил он, понизив голос до шёпота.

— Ну да, — кивнула я. — Оставил визитку. Сказал, чтобы подготовили...

— Я сам! — почти выдохнул он, перебивая меня. — Я сам всё подготовлю, Смирнова. Всё оформлю, систематизирую. Ты... ты даже не касайся этих дел. Займись текучкой. Приёмкой.

Он засуетился, забегал по кабинету, сгрёб в охапку папки с делами «художника» и буквально затворился у себя, будто готовясь к осаде. Это было куда страшнее, чем любая его ругань. Борис Игнатьевич боялся. И его страх был заразителен.

Я лишь пожала плечами, делая вид, что мне всё равно, и с лёгкой, странной душой передала ему это ответственное и опасное дело. Пусть разбирается. У меня и своих проблем хватает.

Смена закончилась, и я, словно зомби, побрела домой. Но по пути ноги сами понесли меня не к подъезду, а в небольшой магазин у дома — тот самый, где бабушка обычно покупает косточки для супа.

И вот я стою у прилавка с мясом. Воздух здесь был другим — густым, насыщенным, настоящим. Запах свежей крови, плоти, жизни бился в моих ноздрях, заставляя кружиться голову и слюнки течь ручьём. Мой внутренний зверь проснулся, заскулил и начал тыкаться мордой в стеклянную витрину изнутри, требуя свою долю.

Я с тоской посмотрела на аккуратные ряды куриных грудок и филе индейки — это было не то. Взгляд скользнул к свиным отбивным — уже теплее, но всё равно не то. И тогда я увидела это. На отдельной полке лежали невзрачные, тёмно-красные куски говяжьей шеи и грудинки. Не для гриля, не для жаркого. Для бульона. Для тех, кто ценит вкус, а не красоту.

— Мне это, пожалуйста, — я ткнула пальцем в самый крупный и жилистый кусок. — И вот этот. И... этот тоже.

Продавец, тётя Люда, которую я знала с детства, подняла на меня бровь.

— Лизонька? Ты чего, суп варить собралась? На целую роту?

— Гости будут, — брякнула я первое, что пришло в голову.

Она пожала плечами, взвесила. Цифра на весах заставила меня вздрогнуть. Но делать было нечего — я сглотнула и полезла в кошелёк за своей скромной премией, которую получила на днях. За аккуратное ведение документации и «выдающиеся успехи в работе». Какая ирония.

Пачка купюр истончилась мгновенно. Взамен я получила тяжёлый, мокрый, душистый пакет, от которого по всему телу разливалось чувство глубокого, животного удовлетворения.

Тётя Люда протянула мне сдачу — несколько жалких монет.

— На, купи себе хоть чтоль шоколадку, девочка. А то всё на мясо потратила, как волчица какая-то.

Её слова прозвучали как шутка, но я едва не выронила пакет. Просто кивнула и быстрее пошла к выходу.

На улице я остановилась, прислонившись лбом к прохладной стене дома. В кармане болтались те самые пятьдесят рублей сдачи. Раньше на них можно было купить пару чашек вкусного кофе в соседней столовой. Теперь же это была цена одной шоколадки, на которую у меня даже не было аппетита.

— Мдааа, кофе был дешевле, — с горькой усмешкой подумала я, заходя в подъезд.

Гораздо дешевле. И пахло от него не кровью, а уютом и нормальной человеческой жизнью. Жизнью, которую я, похоже, променяла на сырое мясо, ночные пробежки и взгляд охотника, который теперь знал моё имя.

Я потащилась на свой этаж, шурша пакетом. По крайней мере, сегодня вечером мой личный монстр будет сыт и доволен. А это уже что-то.

Шли недели. Я более-менее привыкла к своему новому, странному образу жизни. Установился режим: работа, сытный (в моём новом понимании) ужин, делаю регулярные небольшие ночные вылазки за город для «разрядки» на заброшенных стройках или в лесу, и главное — никаких лишних глаз. Капитан Следствие больше не появлялся, а Борис Игнатьевич носил мои отчёты как священную реликвию и при одном упоминании того визита начинал нервно тереть переносицу.

Даже Маша заметила перемены. В одно субботнее утро мы сидели в уютном, пахнущем корицей кафе, куда она меня почти что силком затащила. Она смаковала свой огромный сладкий раф, украшенный зефиркой, а я сжимала в ладонях большую кружку зелёного чая — единственное, что мой организм соглашался воспринимать из местного меню без бунта.

— Ну так что, признавайся, — Маша прищурилась, ковыряя ложкой в пенке. — Кто он?

— Он кто? — я сделала вид, что не понимаю.

— Ну тот, из-за которого ты вся… такая. — Она сделала широкий жест рукой, описывая мою всю меня. — Цветёшь и пахнешь. Раньше ты после ночной смены выглядела как загнанная лошадь, а сейчас… Я не знаю, что ты делаешь, но морщинки у тебя разгладились, взгляд ясный, даже кожа какая-то… светящаяся. Это он так на тебя влияет? Твой таинственный незнакомец? Ты же говорила, что встречалась с кем-то!

Я чуть не поперхнулась чаем. Мой «таинственный незнакомец» был пятикилограммовым куском говяжьей лопатки, купленным вчера по акции.

— Маш, нет никакого незнакомца, — честно сказала я.

— Врёшь! — она ткнула в меня пальцем. — Я же вижу! Ты стала спокойнее. Сильнее как-то. Раньше сумку с продуктами до пятого этажа тащила как альпинист последний участок стены, а на днях я видела, как ты одной рукой держала дверь подъезда, пока бабка с тележкой въезжала, и даже не дрогнула. И глаза… Глаза у тебя другие стали.