Я почти бегом выскочила из помещения, едва не сбив по дороге Юру. Заскочила в туалет и забросила задвижку.

Руки тряслись так, что я с трудом удерживала их перед собой. В зеркале на меня смотрело бледное, испуганное лицо. Обычное человеческое лицо.

Но внутри... внутри что-то шевелилось. Что-то тёмное, голодное. И знакомое.

В кармане снова запищал телефон. Бабушка.

— Лизанька, ты когда уже придёшь? Пирог совсем остыл! И ко мне тут какая-то женщина приходила, спрашивала про тебя... Говорит, из соцслужбы. Странная барышня какая-то...

Ледяная волна страха прокатилась по спине. Соцслужба? Сейчас? Именно сейчас?

— Бабуль, я... я скоро. Очень скоро.

Я положила трубку и посмотрела на своё отражение в зеркале.

— Кто ты? — прошептала я. — Что ты такое?

Но единственным ответом было лишь тихое приглушенное рычание где-то глубоко внутри.

От того «творческого подхода» в морге меня выперли почти силком. Борис Игнатьевич, хмуря свои густые брови, буркнул:

— Смирнова, вид у тебя, будто тебя саму через мясорубку прокрутили. Иди домой. Выспишься — может, и лицо наконец-то человеческое появится.

Аркадий по-отечески похлопал меня по плечу:

— Иди, детка, чайку с ромашкой попей. У меня жена, как понервничает, всегда ромашку заваривает. Говорит, помогает.

Дорога домой промелькнула как одно сплошное пятно. Трамвай, метро, снова трамвай — я двигалась на автопилоте, вцепившись в поручень и стараясь не дышать на людей. Мне повезло — в вагоне было полно уставших людей с работы, и я с моим бледным лицом и трясущимися руками не привлекала особого внимания. Разве что какая-то бабушка с сумкой-тележкой одарила меня сочувствующим взглядом, пробормотав: «Молодёжь совсем замучили... Ишь, до чего довели девочку-то».

Я чуть не расплакалась от этой простой человеческой доброты.

Мой дом — панельная пятиэтажка на окраине, из тех, что строили ещё при советах. Уютный, обшарпанный, родной. Подъезд пахнет котом, жареной рыбой и слабой надеждой на лучшее. Я, кажется, единственная, кто регулярно моет здесь полы. Видимо, сказывается профессиональная деформация.

Дверь в квартиру открылась с привычным скрипом. И сразу на меня накатила волна тепла и запахов — свежей выпечки, лавандового мыла и чего-то неуловимого, что было просто запахом дома. Запахом бабушки.

— Лизанька, это ты? — донёсся из глубины квартиры голос, хриплый от возраста, но твёрдый. — Что это ты так тихо? Как мышь на крупу наступила.

— Я, бабуль, — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал, и скидывая ботинки. — Просто устала немного.

Я прошла в коридор, и тут же из кухни появилась она. Моя бабушка, Анастасия Петровна. Маленькая, вся в морщинках, как спечёное яблочко, в стёганом халатике и с багетом в руке. Да-да, с тем самым багетом, который она частенько использовала не по назначению — например, как посох или для указания направления. Глаза её, почти невидящие, покрытые плёнкой катаракты, смотрели куда-то мимо меня, но казалось, что видят всё.

Она протянула руку, и её пальцы, тёплые и шершавые, точно нашли мою щёку.

— Устала, пташка? — проворчала она, потом принюхалась, и её брови поползли к затылку. — Дочка, опять чтоль на работе испачкалась? Пахнешь железом... и хлоркой.

И чем-то ещё... диким, лесным.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок.

— Это... формалин, бабуль, — соврала я, целуя её в морщинистый лоб. — Всё на работе. Знаешь же, химия.

— Формалин, говоришь... — она покачала головой, явно не веря. — Ну ладно. Иди мойся, а то с таким ароматом за стол садиться — только аппетит портить. А я пирог черничный испекла. Твой любимый.

Я рванула в ванную, запирая дверь. Сердце колотилось, отдаваясь в висках. Я сорвала с себя кофту и джинсы — на них были пятна. Небольшие, но я их видела.

— Что? Откуда?

— Ты что-то сказала, голубушка моя?

— Э.. нет, все хорошо, бабуль.

Судорожно запихивая вещи в пакет, чтобы выбросить подальше от дома.

Включила воду и почти кипятком стала скрести кожу, пока она не стала красной. Я оттирала пол, смывая следы, пытаясь смыть с себя и память о том «пазле», о том, что я, возможно, сделала. Или не я, не понимаю.

Спустя полчаса, красная и пахнущая гелем с запахом «летний бриз», я вышла на кухню.

Бабушка уже сидела за столом, наливая чай в две большие кружки. Пирог дымился на тарелке.

— Ну, садись. Расскажешь, как твой первый день в роли врача, а не санитара? Люди-то какие попадаются?

Я села, сжимая в коленях тёплые кружки. Пирог таял во рту, сладкий, знакомый. А в горле стоял ком.

— Да разные, бабуль... — выдавила я. — Одни... спокойные. Другие... с фантазией.

Бабушка хмыкнула, разминая свои старые пальцы.

— Все они со своими историями. И мёртвые, и живые. А тебе, Лизанька, осторожней надо быть. Тот чёрный пёс... он опять близко ходит. Чую я его.

Я поперхнулась чаем.

— Какой ещё пёс, бабуль? Ты все про свой странный сон?

— И снится, и не снится, — загадочно ответила она, отламывая кусочек пирога. — Он не простой, этот пёс. Проводник. Кто его позовёт — тому он и служит. А кого укусит... того и изменит. Навсегда.

По спине пробежали мурашки. Я посмотрела на её мутные, невидящие глаза, в которых явно таилась кавая-то тайна, ну и ли помутнее рассудка.

— И... что он делает? Этот пёс?

— Охотится, детка, — просто сказала бабушка. — Охотится. И учит охотиться других.

— И... на кого он охотится?

— На тех, кто заслужил, — бабушка отломила ещё кусочек пирога и принялась его жевать с видом знатока. — На плохих людей. На тех, кто делает зло. Он чувствует их... прям как я чувствую, когда пирог подгорает.

Я молча сглотнула. В горле стоял ком. Мысли путались: «Тот человек был плохим или это я делаю это зло? Но я же врач... я должна помогать...хотя какой из меня помощник. Ко мне попадают на «прием» уже тогда, когда никто не смог помочь.»

— Лизанька, — голос бабушки вернул меня к реальности. — А тот пирожок с капустой ты так и не съела. Испортился, поди.

— Я... я не голодна, бабуль.

— Врёшь, — просто сказала она. — У тебя аж слюнки по подбородку текут. Иди, поешь чего-нибудь мясного. Холодец у меня остался.

— Спасибо, бабуль, — я поднялась со стула. — Я... я попозже.

— Как знаешь, — она махнула рукой. — Только свет на кухне не забудь выключить. И кровать свою поправь. У тебя там, как после землетрясения.

Я плюхнулась на кровать в своей комнате, закинув руки за голову. Потолок был усыпан светящимися звездами — еще с детства, когда я мечтала стать космонавтом, а не патологоанатомом. Как же все изменилось...

Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, я схватила телефон и набрала Машу. Она ответила сразу, как будто ждала звонка.

— Ну что, доктор хаус? Как первый день? — ее жизнерадостный голос сразу поднял настроение.

— Ох, даже не спрашивай, — я с драматическим вздохом повалилась на подушку. — Я так волновалась, что руки тряслись как будто в первый раз в жизни держу в руках скальпель! А к концу дня была такая бледная, что меня чуть ли не силком отправили домой — боялись, что я сама стану экспонатом.

Маша рассмеялась:

— Да не переживай ты так! Тебя же взяли практически сразу после практики — не всем так везет. Это же круто!

— Ага, конечно, везет, — я покатила глазами, хотя она этого не видела. — Копаться в трупах — просто мечта любой девочки. Я же даже лечить никого не могу...

— Зато платят хорошо! — перебила она с характерным для себя прагматизмом. — И опыт. А еще форма у тебя классная, я видела в инсте. Как настоящий врач!

Я не стала спорить. С Машей всегда было так — она могла найти позитив в любой, даже самой мрачной ситуации. Мы поболтали еще минут десять о всяких пустяках — о новой серии любимого сериала, о скидках в магазине, о том, как ее кот умудрился залезть в холодильник.

— Ладно, я побежала, — на прощание сказала Маша. — У меня мама пирог достает, а ты знаешь, как я люблю тепленькое. Держись там! И не забывай — завтра вечером у нас девичник с пиццей и сплетнями. Никаких отговорок!