Я вскочила и схватила тряпку.

— Вот, видите? Пыль! Везде пыль! Я сейчас! Быстро! Всё протру!

Я начала лихорадочно вытирать стол, пол, подоконник, бормоча что-то про чистоту и гигиену. Энтузиазм был неестественным, движения — резкими, животными.

Соцработница, похоже, решила, что имеет дело с неадекватом, от которого старушку нужно спасать как можно скорее. Она поспешно собрала свои бумаги.

— Я... я всё поняла. Мы свяжемся с вами позже. Выздоравливайте.

Она почти выбежала из квартиры. Я осталась стоять посреди кухни с тряпкой в руках, слушая, как затихают её шаги на лестничной площадке.

Дрожь постепенно уходила. Зрение и обоняние пришли в норму. Остался только дикий стыд и понимание полного провала.

Из комнаты послышалось шарканье тапочек. На пороге появилась бабушка.

— Кто это тут у нас так шумно чихал? Словно медведь в берлоге просыпается.

— Соцработница, бабуль. Ушла.

— Наверное, испугалась, — философски заметила бабушка. — Не все готовы к такому... искреннему проявлению эмоций. Ты чего это так разнюхалась? Пахнешь испугом, потом и... дикой мятой какой-то.

Она повернулась и ушла, оставив меня наедине с главным выводом дня.

Мой внутренний зверь — не только гурман, философ и домосед. Он ещё и паникёр. И вылезает ровно тогда, когда это максимально неуместно. Контроль над ситуацией явно был не на моей стороне.

Нужен был другой подход. Научный, методичный и вдали от соцработников. И, возможно, с противогазом на случай очередного чиха.

Неделя моих безрезультатных экспериментов закончилась так же внезапно, как и началась — новым «творческим» трупом на столе в морге. Та же манера. Та же жуткая эстетика в надрезах. Только на этот раз жертвой стал отпетый уголовник, которого все давно мечтали упечь за решётку навсегда.

И странное дело — пока я, надев перчатки, проводила осмотр, во мне не было того животного ужаса, что был раньше. Был холодный, ясный, почти профессиональный интерес. И... тихое, глубокое удовлетворение. Словно кто-то большой и тёмный внутри меня потянулся и довольно урчал: «Наконец-то сделали что-то полезное».

Эта мысль была настолько чужой и пугающей, что я чуть не уронила пинцет. Я провела остаток дня на автопилоте, отвечала на вопросы Бориса Игнатьевича односложно и мечтала об одном — добраться до дома, рухнуть на кровать и отключиться.

Дома я молча доела оставленную бабушкой котлету, молча помыла посуду и, борясь с подкашивающимися ногами, поплелась в спальню. Я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, утяжелённой свинцом усталости. Даже монета в кармане куртки казалась просто холодным куском металла, а не символом какого-то другого мира.

Сон накатил мгновенно, как чёрная, бездонная волна.

Но это был не тот сон с бегом и хвойным запахом. Я стояла в том самом баре, «Гробнице». Он был пуст и погружён в густые, бархатные сумерки. За одним из столиков сидел Грух, тот самый тролль из моих старых детских снов. Он не пил свой мутный напиток, а просто сидел, уставившись на меня своими каменными глазами.

Я почувствовала, что могу говорить. Не во сне, а по-настоящему.

— Это снова ты, — сказала я, и мой голос прозвучал громко в звенящей тишине.

— А кто же ещё? — пробурчал он, и его голос был скрежетом двух валунов. — Опять начудила? Опять пол-леса за собой в клочья изорвала?

— Это была не я, — попыталась я возразить, но звучало это слабо и неубедительно даже для меня самой.

— Ага, как же, — он фыркнул, и от этого по поверхности его бокала пошли трещинки. — Знаешь, что самое главное правило? Самое первое, которое я тебе говорил?

Во рту у меня вдруг стало сухо. Я знала, что он скажет. И я ненавидела себя за то, что знала.

— Убирать за собой, — прошептала я.

— У-би-рать за со-бой! — он ударил своим корявым кулаком по столу, и тот затрещал. — А ты что сделала? Оставила следы? Напугала людей? Опять на нас всех внимание обратила? Охотникам своим лишний повод дала пошуровать?

— Я не хотела! — вырвалось у меня. — Я не контролирую это!

— А должен кто-то другой контролировать? — он поднялся, и его тень накрыла меня целиком. Он пах влажной землёй, мхом и древней, непробиваемой яростью. — Ты думаешь, это игра? В кошки-мышки? Ты — мышка, а все вокруг тебя кошки? Нет! Ты стала кошкой! Ты! И если ты не научишься убирать за собой свои когти и свои зубки...

Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его каменной кожи.

— ...то тебя саму уберут. Как мусор. Как опасный, неконтролируемый баг. Поняла меня, человечишка?

Я не поняла. Я проснулась.

Резко села на кровати, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. В комнате было темно и тихо. Но эхо его слов звенело у меня в ушах, такое же реальное, как биение собственного сердца.

Убирать за собой. Иначе тебя уберут.

Это была не просьба. Это был ультиматум. Закон этого нового, чужого мира, в который я попала.

Я медленно подняла руки и посмотрела на них в слабом свете, пробивающемся из окна. Обычные руки. Но теперь я знала — в них была сила, способная разрывать плоть. И теперь я знала — за эту силу придётся платить. Не страхом, не слезами, а холодной, методичной осторожностью.

Игра действительно была не в кошки-мышки. Она была в выживание. И моя роль в ней была куда сложнее и опаснее, чем я могла представить.

Я больше не была просто Лиза, патологоанатом с кризисом идентичности. Я была тем, кто должен научиться охотиться, чтобы не стать добычей. И первый урок начинался с самого простого и самого сложного: надо было научиться убирать за собой.

Итак, я решила вести дневник. Другого выхода не было. Если во мне и впрямь сидел некий зверь, ведущий свою хищную жизнь параллельно моей, с ним нужно было знакомиться.

Я купила самую обычную тетрадь в клетку, с котёнком на обложке — для конспирации. Внутри всё было куда менее мило.

Дата: 09.09. Состояние: Усталость, легкая тошнота, обостренное обоняние (чувствую, чем пахнет мышь в подвале через два этажа). Примечания: После смены. Труп №4. Та же манера. «Художник» снова отличился. При виде ран — знакомое щемящее возбуждение, слюноотделение. Стыд. Попыталась сконцентрироваться на работе. Борис Игнатьевич смотрел на меня странно. Спросил, не беременна ли я. От такой перспективы меня чуть не вывернуло наизнанку.

Дата: 10.09. Состояние: Разбитость, будто всю ночь таскала мешки с цементом. Под ногтями — земля. Пахнет хвоей. Сон: Обрывки. Бег. Вкус железа во рту. Проснулась с царапиной на плече — будто продиралась сквозь кусты. Примечания: Проверила карту города. Ближайший лесопарк — в 15 км. Как я туда добежала и вернулась незамеченной? Телепортация? Лунатизм марафонца?

Вечерами, после работы, я запиралась в комнате, включала нейтральный сериал для фона и открывала свою зловещую тетрадку. Это напоминало сбор пазла, где все детали были окровавленными, а картинка — моим отражением в кривом зеркале.

Я скрупулезно записывала всё. Даты своих «провалов» и странных снов. Даты поступления в морг тех самых «экспонатов» — жертв таинственного хищника. Время, когда я просыпалась разбитой, с синяками и ссадинами, которым не могла найти объяснение. Так же восстановила по памяти все дни, когда начались странные пробуждения.

Сначала это был просто хаос. Бессвязный поток дат и симптомов. Но постепенно, листок за листком, картина начала проступать. Слово за словом, цифра за цифрой. И она была ужасней любой истории про упырей, которую могла бы придумать моя бабушка.

Мой взгляд зацепился за одну дату. Ярко обвела её красной ручкой. Тот самый день, когда я проснулась с землёй под ногтями и памятью о загнанном зайце. День, когда мне впервые стало по-настоящему страшно.

Дрожащими пальцами я потянулась к ноутбуку. Открыла местный городской портал. Рубрика «Происшествия». Пролистала до нужной даты.

«В лесопарке «Сосновый Бор» обнаружена туша дикого кабана со следами нападения крупного хищника. Специалисты теряются в догадках, так как следы не соответствуют ни волчьим, ни медвежьим. Расследование продолжается».